Ловушка для сверчков - Медведев Владимир - Страница 3

– Некогда. Потом познакомимся. Ехать надо, каждая минута на счету.

Он встал. Старик, сконфуженный, отступил.

– Надо бы сходить за куртками, – сказала Матушка. – Хоть и лето, но свежо. Как бы людей не простудить.

Хратов и ее не удостоил взглядом.

– Машина стоит у самого крыльца, в салоне тепло, а на месте – тоже из двери в дверь. Никто не замерзнет. – Он повернулся ко мне: – Загружайте их побыстрее.

И, как маленький компактный танк, попер к выходу.

Когда мы вышли на крыльцо, он уже сидел на переднем пассажирском сиденье черного минивэна рядом с водителем. Боковая дверь «мерседеса» была раскрыта. Я помог актерам взобраться в микроавтобус, а сам сел на одиночное сиденье возле дверного проема и задвинул дверь. Тронулись.

Некоторое время ехали молча. Затем Лорелея нарочито громко сказала сидевшей рядом Алие:

– Какой все же урод этот Отелло. Повадился душить белых девушек.

Все поняли, что она не венецианского мавра обличает, а мстит за недавнее оскорбление Ленскому, который объявил о своей принадлежности к черной расе. Однако Матушка возразила. Вероятно, из чувства справедливости:

– Не девушек, а только одну.

– Откуда ты знаешь?! Никто не расследовал, что он в прошлом творил. И никто не знает, что он еще сотворит в будущем… Жаль, Шекспир умер и не успел написать продолжение. Воображаю, какая бы получилась бомба: негр Отелло, серийный убийца, душитель блондинок.

– Надо говорить не «негр», а «афроамериканец», – подал голос с заднего сиденья Сеня, простая душа.

– Ты знаешь, что в Америке семьдесят процентов преступлений совершают черные? – встрял Петруша, разогревая бойцов в надежде на хороший бой без правил.

Ленский, конечно, понимал, что его затягивают в скандал или, того хуже, в какую-нибудь позорную ловушку, а потому крепился изо всех сил, молчал. Матушка попыталась перевести назревающую схватку в русло академической дискуссии:

– Давайте все-таки не будем делить людей на белых и черных. А что до Отелло, то я уверена: если бы дело дошло до суда, ему дали б условный срок. Убил-то он в состоянии аффекта.

– Какой такой аффект?! – закричала Лора. – Спокойно удавил. Хладнокровно. Еще, гад, спрашивал, молилась ли на ночь… Якобы о душе заботился. К черту политкорректность! Они будут нас душить, а мы беспокоиться, как бы их неправильным словом не обидеть…

И Ленский не выдержал:

– Надо, надо вас давить! Мало того что держали в рабстве, эксплуатировали, как животных, так вы теперь еще и ярлыки вешаете, в пьесах убийцами изображаете, проценты выводите.

– Чего разоряешься? – спокойно спросил Данила Квон. – Тебе какое дело? Ты-то белый. Вроде как сам эксплуататор.

Тут только Ленский понял, что сделал ошибку. Ему бы сразу стрелки на Лорелею перевести, а он прошляпил, и вышло так, что обсуждают его. Сам себя загнал в ловушку. Он попытался выбраться, а в яму столкнуть кого-нибудь другого:

– А ты, Данила, не лезь. То «спор славян между собою»…

– Так ты еще и расист! – взвизгнула Лора. – Шовинист. Русский нацист!

Я не вмешивался. На сцене я царь и бог, а в жизни – рядовой член коллектива. К тому же ярость противников была наполовину наигранной. Актеры! Они играли на Хратова, который явно не оценил их стараний, поскольку в это время говорил по телефону. Он зажег свет в водительском отсеке и повернулся ко мне:

– Послушайте, прекратите эту кошмарную склоку. Прикажите своим подопечным…

– Коллегам, – поправил я.

– Ах так?! Ну да неважно… Прикажите, чтоб вели себя потише. У меня важный разговор, а от их гвалта голова раскалывается и мозги вскипают.

– Я не могу приказывать взрослым людям, как себя вести. Попросите их сами.

Он посмотрел на меня так, что я понял: отметка на шкале его мнения обо мне опустилась ниже некуда. Он отвернулся. Н-да, хорошее начало для налаживания отношений. Ну и черт с ним! В конце концов все зависит исключительно от генерала, а не от вестового.

Выправил положение Василий Иванович Калачев по прозвищу Старик. Он сидел на переднем кресле и все слышал. Встал ногами на сиденье и повернулся к сидящим сзади. Голова его и плечи возвышались над спинкой кресла, как над трибуной.

– Господа артисты, – произнес он звучным басом, – умерьте громкость до минимума. Кое-кто уже спит.

– Никто, между прочим, не спит, – пропищала Лорелея.

– Вася, что значит «умерьте»? – спросил Петруша. – Где ты слово такое выкопал?

– «Умерьте» значит «заткните глотки», – рявкнул Старик. – Спать хочу я лично. Спал уже, но вы разбудили. Никакого уважения к старости!

И ведь послушались, заткнули глотки. Его уважают. Причем не за сомнительную старость.

Хратов потушил свет и продолжил разговор. Судя по обрывочным фразам, он обсуждал предстоящее представление. В основном он слушал и отделался краткими фразами. «Да, в общем, все готово». – «Над этим сейчас работаю». – «Вся военная техника на ходу, заправлена». – «Нет, нет, генерал их еще не видел». – «Сегодня, как только прибудет». – «Именно сейчас. Везу из Вышнего Волочка в Арсенал…» У меня даже мелькнула параноидальная мысль: не заманивает ли он нас на призывной пункт? Я тут же отбросил ее как нелепую, но на душе было тревожно – куда тащу малых сих и как их хотят на самом деле использовать? Смогу ли их защитить?

Малые сии некоторое время перешептывались, затем смолкли. Уснули.

Мне не спалось. Я неотрывно смотрел в окно, хотя смотреть было не на что. Мы мчались по узкому тоннелю, пробитому в лесу, а лес во всей средней полосе однообразен. Днем гипнотизирует бесконечной зеленой лентой мелькающих деревьев, ночью непроглядно черен, невидим во тьме. Меня точила тревога. Может, виной тому была мохнатая лесная темнота, метавшаяся за окном. Я корил себя за то, что доверчиво польстился на посулы Хратова… Не ждет ли нас новая трагедия? Прежняя до сих пор тяжелым камнем давит мне сердце…

Прошлое

«А если это какая-нибудь ловушка? Скажем, какой-то российский алхимик открыл способ добывать адренохром не из детей, а из минималов… Тьфу, какая дрянь в голову лезет! Сколько всякого мусора скопилось в подсознании…» – думает Кирилл Юрганов, сидя в ночном микроавтобусе, который увозит его и пятнадцать маленьких актеров навстречу неведомому будущему.

Познакомимся с ним поближе. Его биография того заслуживает. Он родился в театре. Его мать Елена Станиславовна, несмотря на позднюю беременность, явилась в театр и почувствовала схватки во время репетиции второго акта «Не в свои сани не садись». Ехать в роддом отказалась, ее отвели в гардеробную, и там, как крестьянка в старину на краю поля, она на старом диване разрешилась от бремени. Впрочем, это, возможно, всего лишь легенда, которую мать рассказала маленькому Кирюше, и он верил в нее лет до двенадцати. Да и как было не поверить – театр окружал его всегда, сколько он себя помнил. Отец, Максим Владимирович, был театральным художником, а ритм семейной жизни определялся мамиными дневными репетициями и вечерними спектаклями. И все разговоры в семье вертелись в основном вокруг театра. Неудивительно, что первым словом, которое Кирилка произнес, было «тят». Вероятно, это тоже семейная легенда, но он верит в нее до сих пор.

Театр сопровождал его и в школе. Чуть ли не с первого класса Кирилл играл во всех школьных спектаклях, а получив аттестат зрелости, без труда сдал экзамены в ГИТИС на режиссерский факультет. Еще будучи на третьем курсе, поставил «Вишневый сад» в маленьком полулюбительском театре с вычурным названием «Кот Шредингера IV».

По сцене, изображавшей развалины дворянской усадьбы, бродили герои в масках и противорадиационных комбинезонах, поверх которых были наброшены остатки одежды. Кружевная шаль на Раневской, цилиндр на Гаеве, картуз и обрывки армяка на Лопатине… На задворках развалин виднелся вишневый сад – корявые обугленные деревья, а позади на горизонте высился городской пейзаж – полуразрушенные небоскребы, подвергшиеся атомной бомбардировке. Движения и жесты актеров – поведение людей с посттравматическим синдромом.