Лекарь Империи 19 (СИ) - Карелин Сергей Витальевич - Страница 37

Вытащили.

Я слабо сжал пальцы Вероники. Она подняла заплаканное лицо и посмотрела на меня. В её покрасневших глазах, за слезами и усталостью, горело то, что я ценил в этой женщине больше всего на свете.

Вера.

Она верила, что я вернусь. И я вернулся.

Весна ворвалась в Муром, пока я валялся на больничной койке.

Неделю назад за окном реанимации ещё лежал грязный снег, а сегодня вдоль дороги к нашему новому дому у реки зеленела молодая трава. Яблони на соседнем участке выбросили первые бутоны. Воздух пах мокрой землёй, речной водой и тем особенным, весенним счастьем, от которого щемит в груди у людей, недавно вернувшихся с того света.

Переезд оказался стихийным бедствием в формате трёх газелей.

Четверо здоровенных грузчиков в серых спецовках, таскали коробки по гравийной дорожке от ворот к крыльцу. Поток этих коробок казался бесконечным. Картонные, перемотанные скотчем в три слоя, надписанные Никиным убористым почерком: «Кухня. Хрупкое!», «Книги. Нести горизонтально!», «Пледы и подушки. Не мять!». Каждая вторая коробка снабжалась восклицательным знаком, и я подозревал, что это не просто пунктуация, а выражение характера.

Мои вещи стояли в сторонке. Один чемодан, один рюкзак с медицинской литературой и переноска с Морковкой. Кошка сидела за пластиковой решёткой. Она нервно водила ушами и периодически выдавала негодующее «мряу», адресованное всему миру и грузчикам в частности.

Девяносто процентов скарба принадлежало Нике. Посуда, книги, четыре настольные лампы, два кресла-мешка и загадочный свёрток с надписью «Шторы будущей спальни. Осторожно, шёлк». Я смотрел на этот караван и думал, что у нас с Вероникой принципиально разное понимание слова «минимализм».

— Эту куда? — спросил старший грузчик, кивнув на большую коробку, помеченную «Гостиная».

Я шагнул вперёд, протянул руки.

— Давайте, я помогу. Вторая дверь налево…

Боль тупо ударила под рёбра. Мышцы пресса, ослабшие за неделю постельного режима, отозвались противной дрожью, и от резкого наклона в глазах поплыло.

Ника возникла рядом мгновенно. Я даже не услышал, как она подошла. Сработала боевая подготовка фельдшера, умеющего перемещаться по полю бесшумно.

— Поставь. На. Место, — сказала она тем ровным, стальным тоном. Ладонь легла мне на запястье не ласково, а фиксирующе, профессиональным хватом медика, забирающего опасный предмет у пациента. — Для этого есть грузчики. Ты на больничном.

— Ника, это коробка, а не холодильник.

— Мне неважно, что это. Тебе прописан покой. Это значит, покой. Ты будешь стоять вот тут, смотреть и командовать. Всё.

Грузчик, наблюдавший эту сцену, сочувственно хмыкнул и забрал коробку сам. Я остался стоять у крыльца, засунув руки в карманы.

Последняя газель разгрузилась к обеду. Рабочие получили расчёт и чаевые, попрощались и уехали, оставив нас втроём. Я, Вероника и Морковка в переноске, перед распахнутой дверью нового дома.

Когда мы приезжали смотреть его зимой, он казался угрюмым стариком — красный кирпич потемнел от сырости, покатая крыша пестрела ржавыми и серыми пятнами, а из щелей в деревянных рамах тянуло таким сквозняком, что Ника спрятала нос в шарф и выразительно посмотрела на меня. Я тогда сказал ей: «Это не развалина. Это крепость, которую запустили». Монолитный фундамент, стены в два с половиной кирпича из старого красного, пятьдесят лет — и ни одной трещины в несущих конструкциях. Дом строили люди, понимавшие, что такое запас прочности.

Теперь, в апреле, крепость ожила. Запущенный сад на двадцати сотках выбросил почки, узловатые яблони покрылись бело-розовой пеной, и заросли малины вдоль забора зазеленели так густо, что калитку пришлось открывать с усилием. С балкона второго этажа, куда я поднялся вчера вопреки Никиному запрету, открывался вид, за который риелтор мог бы накинуть ещё полмиллиона: Ока внизу, заречные луга до горизонта, и тишина, в которой слышно только воду и ветер.

Внутри всё по-прежнему требовало рук. Скрипучий паркет, проводка времён предыдущего императора, плесень в углу детской, дымоход с птичьими гнёздами, люстра в гостиной, державшаяся, кажется, на честном слове и одном шурупе. Сделку оформляли мучительно — арест на участке, опекунский совет, несовершеннолетний одарённый ребёнок прежних владельцев, — но Ника дожала. Сторговала с миллиона семисот до миллиона трёхсот и вытрясла из продавцов все бумаги до последней справки.

Дом стоил каждого потраченного нерва. Я это знал, когда впервые положил ладонь на кирпичную стену и почувствовал: здесь можно выдохнуть.

Я шагнул к двери. Ника загородила проход.

— Стой.

— Что ещё?

— Сначала кошка.

Я посмотрел на неё. Потом на дверь, и снова на неё.

— В каком смысле — сначала кошка?

Ника выпрямилась и посмотрела на меня с выражением абсолютной серьёзности.

— Это примета, Илья. Кошка должна зайти первой. Она забирает на себя негатив от прошлых хозяев и очищает дом. Так всегда делают.

Я открыл рот. Закрыл и снова открыл.

— Ника. Ты серьёзно?

— Абсолютно.

— Ты хочешь сбросить все проклятия нового дома на бедную Морковку? На четырёхкилограммовое рыжее существо, главное достижение которого в жизни это умение открывать холодильник лапой? Отличный план. Великолепная стратегия по обеспечению сверхъестественной безопасности жилища.

— Илья.

— Да?

— Доставай кошку.

Я вздохнул, присел на корточки медленно, потому что каждое резкое движение напоминало о том, что неделю назад моё сердце останавливалось и открыл защёлку переноски. Морковка высунула рыжую морду, обнюхала мои пальцы и с достоинством выбралась на крыльцо.

Ника подхватила кошку и поставила перед порогом.

Морковка замерла. Тщательно, деловито, с профессиональным вниманием обнюхала дверной косяк. Подняла хвост трубой. И уверенно зашла внутрь, цокая когтями по деревянному полу.

На плече у меня шевельнулся воздух, и мгновением позже из пустоты соткался Фырк. Бурундук сидел на моём правом плече, свесив хвост мне за спину, и трясся от беззвучного хохота. Обгоревший правый бок ещё чернел проплешинами, но за неделю мех начал отрастать, и подпалина превратилась из жуткого ожога в нечто, напоминавшее неудачную стрижку.

— Двуногие, вы неподражаемы! — пропищал он сквозь приступ смеха. — Самка верит в приметы, а живёт с мастером-целителем и духом-бурундуком! Вашей кошке плевать на ваши суеверия. Она пошла искать, где бы нагадить в новом месте! Пометить территорию! Чтоб прошлые хозяева знали, кто тут главный!

— Фырк, — сказал я.

— Что?

— Не перегибай.

Он фыркнул, шлёпнул хвостом мне по уху и растворился в воздухе. Ника проводила взглядом место, где он только что сидел, передёрнула плечами и решительно шагнула через порог.

Я зашёл следом.

Через два часа Ника разбирала коробки в гостиной, а я сидел на табуретке в полупустой кухне, привалившись спиной к стене, и смотрел в окно.

За окном текла Ока. Спокойная, с бликами апрельского солнца на серой воде и далёким силуэтом монастыря на противоположном берегу. Кухня пахла свежим деревом и старой пылью. Это запах нового начала, наложенный на запах чужой, прежней жизни.

На столе лежал мой телефон. Экран погас, но минуту назад на нём светилось сообщение от Зиновьевой: «Центр работает в штатном режиме. Отчёт по пациентам прилагаю. Не вздумайте выходить раньше больничного».

Зиновьева. Холодная и аналитичная, с эмоциональным диапазоном кардиомонитора в спящем режиме. При этом единственный человек в моей команде, способный в критической ситуации выстроить алгоритм действий быстрее, чем я допью кофе. Сейчас она вместе с Шаповаловым рулила Центром, и по её лаконичному отчёту я видел: справляются.

Без меня.

Больно признавать, но справляются.

Я подтянул к себе чашку с остывшим чаем и задумался.

Итоги дела со спорыньёй. Пора было подвести их, пока голова работала и слабость ненадолго отступила.