Создатели монстров - Уэллс Герберт - Страница 6

– Я хотел бы вернуться вниз, – заявил он, – если вы достаточно надышались воздухом.

Я что-то невпопад ответил. Мы спустились вниз, и он простился со мной у дверей моей каюты.

Всю ночь я видел скверные сны. Убывающая луна взошла поздно. Ее таинственные бледные лучи косо падали в мою каюту, и моя кушетка отбрасывала на стену какую-то чудовищную тень. Наверху проснулись гончие, подняли лай и рык. Мне удалось заснуть только на рассвете.

Рано утром – на второй день после моего выздоровления и, кажется, на четвертый после того, как я был принят на судно, – я проснулся, мучимый тревожными сновидениями: какой-то стрельбой и ревом толпы. Я услыхал над собой чьи-то хриплые крики. Протерев глаза, я лежал, прислушиваясь к шуму, и старался собраться с мыслями. Вдруг послышались шлепки босых ног, звуки кидаемых тяжелых предметов, громкий скрип и бряцание цепей. Заплескалась и зашумела вода, так как судно сделало неожиданный поворот. Зелено-желтая пенистая волна ударилась о маленькое круглое окошко каюты и, струясь, отхлынула прочь от него.

Поднимаясь по лестнице, я увидел на заалевшем фоне неба – солнце как раз всходило, – широкую спину и рыжие волосы капитана. Над ним висела в воздухе клеть с пумой: ее он спускал на веревке, пропущенной через блок на главной мачте. Бедное животное до того перепугалось, что, забившись, в глубину своей маленькой клетки, пригибало уши и при том даже не шипело, а просто мелко-мелко тряслось.

– За борт их всех! – рычал капитан. – За борт их! Больше этой компании на моем судне не бывать!

Он стоял у меня как раз на дороге, и, чтобы попасть на палубу, я вынужден был от всей души хлопнуть его по плечу. Он отскочил с испугом и попятился назад, чтобы увидеть, кто это позволяет себе такую фамильярность. Чтобы заключить, что он был все еще пьян, вовсе не требовалось быть экспертом по интоксикациям.

– Кто это? – сначала с глупым видом произнес он, а потом добавил с отдаленными и слабыми проблесками сознания в глазах: – А, это мистер, мистер?..

– Прендик, – ответил я.

– А не пошел бы ты, Прендик! – завопил капитан мне прямо в лицо, брызжа слюной. – Молчок Губа-на-крючок – вот твои новые имя и фамилия! Понял, салага?

Конечно, не стоило отвечать этому пьяному скоту. Но я, безусловно, не мог предвидеть его дальнейших поступков. Он протянул руку по направлению к мосткам, у которых стоял Монтгомери, беседуя с широкоплечим седым человеком в одежде из грязной синей фланели, по-видимому только что появившимся на судне.

– За борт, за борт, проклятый мистер Молчок – вон туда! – ревел капитан.

Монтгомери и его спутник повернулись ко мне при этих его словах.

– Чего вы хотите… – начал я.

– Вон отсюда, проклятый мистер Молчок, вот чего я хочу! За борт, живо! Мы очищаем судно, мы очищаем наше бедное судно от всей швали! Отправляйтесь-ка за борт!

Совершенно оторопев, я смотрел на него. Минуту спустя мне пришло в голову, что это приглашение, по правде говоря, вполне совпадает с моими собственными желаниями. Перспектива дальнейшего путешествия единственным пассажиром с этим сварливым дурнем нисколько меня не прельщала. С немой просьбой я повернулся к Монтгомери.

– Мы не можем вас взять, – решительно сказал мне его спутник.

– Не можете меня… взять? – совершенно оторопев, повторил я. Такого квадратного и решительного лица, как у него, я никогда еще не видел в жизни. – Послушайте-ка, – начал я, снова обращаясь к капитану.

– За борт! – завопил он, как заведенный. – Это судно не для животных и людоедов, которые хуже, чем животные – да, гораздо хуже! Вон отсюда, мистер Молчок! Возьмут или не возьмут вас – мне плевать, все равно вашей ноги здесь больше не будет, покуда я дышу! Вон отсюда вместе с вашими друзьями! Я этими островными делами сыт по горло. С меня хватит!

– Послушайте, Монтгомери… – начал было я.

Он скривил нижнюю губу и безнадежно кивнул, указав на седого человека, стоящего рядом с ним, – как бы демонстрируя этим свое бессилие помочь мне.

Началось удивительное препирательство. Я попеременно обращался то к одному, то к другому из этих трех лиц, прежде всего – к седому человеку, прося высадить меня на берег, затем к пьяному капитану – с просьбой оставить меня на судне и, наконец, даже к матросам. Монтгомери не произносил ни слова – он только качал головой.

– Я вас однозначно ссаживаю, говорю же! – беспрестанно твердил капитан. – Ах, есть закон, говорите? Да мне плевать на закон! Я на этой посудине – царь, бог и закон!

Голос мой оборвался, не довершив бесполезной угрозы. Чувствуя прилив бешенства, я, на грани истерики, отошел прочь, угрюмо таращась прямо перед собой.

Тем временем матросы быстро работали, разгружая судно от багажа и сидящих в клетках животных. Большой баркас с двумя поднятыми парусами уже стоял с подветренной стороны шхуны, и туда сваливалась вся эта странная кладь. Я не мог видеть, как выглядят островитяне, принимающие ее, ибо корпус баркаса был надежно скрыт от моих глаз бортом шхуны. Ни Монтгомери, ни его спутник не обращали на меня ни малейшего внимания: они помогали и давали указания четырем или пяти матросам, выгружавшим багаж. Капитан был тоже там, скорее мешая, чем помогая работе. Я попеременно переходил от отчаяния к бешенству и обратно. Раза два, пока я стоял, ожидая дальнейшей участи, меня охватывало неудержимое желание рассмеяться над своей злополучной судьбой. С утра я ничего не ел и чувствовал себя еще более жалким. Голод и слабость лишают человека мужества. Я ясно сознавал, что был не в силах сопротивляться капитану, гораздому каким угодно способом избавиться от меня, а также не мог заставить Монтгомери и его спутника взять меня с собой. Мне оставалось только пассивно ожидать своей судьбы, а выгрузка багажа на баркас между тем продолжалась, как будто меня здесь вовсе и не было.

В скором времени с работой управились, и тогда пошла «жара»: меня, упирающегося и слабо отбрыкивающегося, потащили к мосткам. Даже в эту минуту мне бросились в глаза странные смуглые лица людей, сидевших в баркасе вместе с Монтгомери. Погрузка была окончена, и баркас быстро отчалил от судна. Подо мной показалась все увеличивающаяся полоса зеленой воды, и я изо всех сил подался назад, чтобы не упасть вниз головой. Тут же сидевшие в баркасе что-то насмешливо крикнули, и я слышал, как Монтгомери выругал их. Капитан, штурман и один из матросов, помогавших ему, потащили меня обратно к корме. Шлюпка «Леди Вейн» была привязана позади нее на буксире, без весел и провизии, да к тому же наполовину затопленная. Я отказался спуститься в нее и растянулся во всю длину на палубе. Но они все же спустили меня туда на веревке, так как мостков со стороны кормы не было, и, отрезав канаты, оставили меня в шлюпке на произвол судьбы. Волны медленно относили меня от шхуны. Я видел в состоянии какого-то оцепенения, как руки матросов взялись за снасти и как шхуна медленно, но решительно повернулась носом к ветру. Паруса затрепетали и надулись. Я бесцельно уставился на поврежденный непогодами борт круто накренившейся ко мне шхуны. Она постепенно начала скрываться с моих глаз. Я даже не повернул головы, чтобы следить за ней.

Честно говоря, я едва ли верил случившемуся. Пораженный, я забился на дно лодки и бесцельно уставился на пустынный, подернутый легкою зыбью океан. Но постепенно я стал проникаться сознанием того, что снова нахожусь в проклятущей, наполовину потопленной шлюпке. Обернувшись назад, я увидел поверх борта своей лодки шхуну, которая удалялась от меня вместе с рыжеволосым капитаном, что-то насмешливо кричавшим мне с кормы. Повернувшись к острову, я увидел баркас – он становился все меньше и меньше по мере сближения с берегом.

Весь ужас моего положения внезапно вырисовался предо мной. Никакой возможности достичь берега у меня не было, если только меня случайно не отнесет туда течением. Я все еще был слаб после своего последнего приключения; к тому же оголодал и чувствовал себя в полуобморочном состоянии, иначе у меня было бы больше мужества. Рыдания сотрясли мою грудь. Я рыдал так, как мне случалось только в детстве. Целые потоки слез струились по моему лицу. В припадке отчаяния я принялся бить кулаками воду на дне лодки и бешено колотить ногами о ее борт.