Создатели монстров - Уэллс Герберт - Страница 5

– Понятно, потому что это какой-то безобразный дьявол. Мои люди не выносят его, и я не выношу его. Никто из нас не выносит его, да и вы сами сторонитесь.

Монтгомери повернулся к нему спиной.

– Все же вы должны оставить его в покое, – проговорил он, подтверждая свои слова кивком головы.

Но капитану, по-видимому, не хотелось уступать.

– Пусть только, – закричал он, – заглянет в эту часть корабля, я выпущу ему потроха, выверну все кишки! Как вы смеете учить меня тому, что мне делать! Повторяю еще раз: я капитан корабля, его собственник и капитан. Здесь я один только закон, порядок и пророк. Я согласился отвезти пассажира и его слугу в Африку и обратно на остров с несколькими животными, я не соглашался брать какого-то помешанного дьявола и, черт бы его побрал… какого-то…

Тут он грязно обругал Монтгомери. Тот шагнул по направлению к капитану, но я встал между ними.

– Он пьян, – повторил я.

Капитан принялся еще хуже браниться.

– Замолчите! – сказал я, круто поворачиваясь к нему, так как бледное лицо Монтгомери пугало меня. Этими словами я перевел поток его ругани на себя. Тем не менее я был очень рад, что предупредил близкую схватку, хотя и вызвал неудовольствие пьяного капитана. Мне случалось бывать в самом разнокалиберном обществе, но никогда в жизни не приходилось слышать из человеческих уст такого нескончаемого потока самого ужасного сквернословия, какой лился из уст капитана. Как ни был я кроток от природы, все же часть этих ругательств я слушал с трудом. Конечно, прося капитана замолчать, я совершенно забыл о том, что собой представлял для него – не более как выкинутое волнами человеческое существо, лишенное всяких средств, безбилетного пассажира, вполне зависящего от доброты или спекулятивной предприимчивости подобравшего его судна. Он напомнил мне об этом весьма энергично, в крепких выражениях, но так или иначе я не допустил драки.

В тот же вечер после заката солнца мы увидели сушу, и шхуна кинула якорь.

– Вот она, моя конечная остановка, – заявил Монтгомери.

Из-за удаленности нельзя было разобрать никаких подробностей. Остров просто показался мне низменным темно-синим клочком на неопределенно синевато-сером фоне океана. Почти вертикальный столб дыма вздымался от него к небу.

Капитана не было на палубе, когда заметили землю. После того как он излил на меня свой гнев, он спустился вниз и, как я узнал, заснул прямо на полу своей каюты. Помощник принял на себя фактическое управление судном – тот самый худой молчаливый субъект, что стоял у руля. По-видимому, и он тоже был в дурных отношениях с Монтгомери. Он как будто не замечал нас. Мы пообедали с ним в угрюмом молчании, после пары безрезультатных попыток с моей стороны заговорить с ним. Меня поразило и то, что этот тип относился к моему спутнику и его животным странно враждебным образом. Я находил, что Монтгомери чересчур скрытен относительно назначения этих животных, но, хотя любопытство мое усиливалось, я все же не расспрашивал его.

Небо было уже сплошь усыпано звездами, а мы все еще беседовали, сидя на корме. Ночь выдалась тихая, ясная, и тишина ее прерывалась только периодическими звуками, доносившимися с освещенного желтоватым светом носа судна, да еще по временам движениями животных. Лежа темной грудой в углу клетки, съежившись, пума наблюдала за нами горящими глазами. Собаки, казалось, спали. Монтгомери вынул сигару.

Он говорил со мной о Лондоне в тоне этакого грустного воспоминания, расспрашивая о всевозможных переменах, происшедших за это время. Он говорил как человек, любивший тот образ жизни, какого он здесь неожиданно и навсегда лишился. Я поддерживал разговор как только умел. Странность моего собеседника невольно приходила мне в голову, когда, говоря с ним, я рассматривал его худое бледное лицо, освещенное слабым светом фонаря, находящегося позади меня. Затем я оглянулся на темнеющий вокруг нас океан, где во мраке ночи был скрыт от наших взоров маленький островок.

«Этот человек, – думалось мне, – явился из безбрежности только для того, чтобы спасти меня. Завтра же он покидает корабль, и снова исчезает из моей жизни навсегда». Случись мое знакомство с ним при обыденных условиях жизни, и тогда оно, несомненно, произвело бы на меня известное впечатление. Теперь же меня невольно поражало то обстоятельство, что этот образованный человек жил на таком маленьком, не ведомом никому острове вместе со своим необычайным багажом.

Я невольно повторил себе вопрос капитана. Для чего ему нужны все эти животные? Почему к тому же он отрекся от них, когда я впервые о них заговорил? В его поведении было что-то особенно странное, глубоко поразившее меня. Все это, будучи вместе взятым, заставляло работать мое воображение, но притом сковывало язык. К полуночи наш разговор о Лондоне затих, и мы молча стояли рядом, наклонившись над бортом, задумчиво смотря на тихий, отражающий звезды океан. Каждый из нас был полон своих собственных мыслей. Вся окружающая обстановка невольно действовала на чувства, и я принялся выражать ему свою признательность.

– По правде говоря, – начал я, немного помолчав, – вы спасли мою жизнь.

– Это случайность, – ответил он, – простая случайность.

– Но все же я не могу не поблагодарить вас.

– О! Не стоит благодарности. Вы нуждались в помощи, а у меня была возможность оказать ее. Я делал вам инъекции и кормил вас… точно так же, как если бы нашел редкий экземпляр какого-нибудь животного. Я страшно скучал и нуждался в деле. Поверьте, если бы я не был в духе в тот день или мне бы не понравилось ваше лицо… то, право, не знаю, что было бы с вами теперь!

Такой ответ немного расхолодил меня.

– Во всяком случае… – начал я снова.

– Говорю вам, это простая случайность, – прервал он меня, – как и все остальное в человеческой жизни. Одни дураки не хотят этого видеть. Почему это я должен быть здесь, вдали от цивилизованного мира, вместо того, чтобы быть счастливым и наслаждаться всеми удовольствиями Лондона? Только потому, что одиннадцать лет тому назад я на десять минут потерял голову в одну туманную ночь… – Он замолчал.

– И что же? – спросил я.

– И все. На этом все.

Мы оба погрузились в молчание. Он неожиданно рассмеялся.

– Есть что-то в этом звездном свете, развязывающее язык! Я просто осел, но мне все же хочется рассказать вам…

– Что бы вы ни рассказывали, поверьте, на меня можно положиться. Я умею молчать.

Он уже собрался начать повествование, но вдруг с сомнением покачал головой.

– Не рассказывайте, – сказал я, – я вовсе не любопытен. В конце концов, самое лучшее – не доверять никому своей тайны. В случае моей скромности вы не выиграете ничего, кроме небольшого облегчения души. А если я проболтаюсь, что тогда?

Он нерешительно пробормотал что-то про себя. Я почувствовал, что застал-таки его врасплох, и, говоря по правде, мне вовсе не было интересно знать, что заставило молодого медика покинуть Лондон. Для этого у меня было достаточно воображения. Я пожал плечами и отошел в сторону. Какая-то темная молчаливая фигура, склонившись над бортом, следила за отражениями звезд на воде. Это был слуга Монтгомери. Услышав мое приближение, он быстро взглянул на меня через плечо, затем снова отвернулся и уставился в море.

Это маленькое обстоятельство, может быть, показалось бы вам пустяком, но меня оно поразило, как громом. Единственным источником света около нас служил фонарь у руля. Лицо этого существа только на одно короткое мгновение повернулось ко мне из окружавшей его темноты к свету, но я увидел, что глаза, взглянувшие на меня, светились слабым светом. Во всяком случае, тогда я еще не знал, что красноватый отблеск бывает иногда присущ и человеческим глазам; это обстоятельство показалось мне совершенно сверхъестественным. Темная фигура с огненными очами проникла сквозь все мои мысли и чувства взрослого человека, и на минуту забытые ужасы детского воображения воскресли передо мной. Это впечатление исчезло так же быстро, как и явилось мне. Уже в следующее мгновение я видел только обыкновенную темную неуклюжую человеческую фигуру. Фигуру, в которой не было ничего необычайного, склонившуюся над бортом и глазеющую на желтоватую звездную рябь. Тут Монтгомери обратился ко мне.