Без памяти твоя (СИ) - Ставрогина Диана - Страница 6

— А если я не смогу полюбить тебя заново?

Влад каменеет. Тепло его рук покидает мои ладони. Он выпрямляется и отворачивается к окну.

— Ты будешь вольна развестись, если того захочешь.

— Вот так просто? — поражаюсь я.

— А что, по-твоему, мне лучше держать тебя рядом силой? — Влад хмыкает. — Как будто с тобой это в принципе возможно.

Не в первый раз за наш разговор я недоуменно хмурюсь — наверное, от того, что обширные знания моего мужа обо мне же ставят в тупик: я не помню себя такой.

— Тебя послушать — я прямо свободолюбивая натура.

Он оборачивается и окидывает меня не поддающимся разгадке взглядом.

— Думаешь, я не прав?

— Не знаю, — признаюсь я честно. — Сейчас ты точно знаешь меня лучше, чем я саму себя.

— Возможно. — Влад вновь становится лицом к окну.

Наше обоюдное молчание затягивается. Намеченные заранее вопросы теперь не хотят приходить на ум, сумбур в мыслях и эмоциях путает мне все карты. Я боюсь, что Влад вот-вот соберется обратно, в свою жизнь за пределами больницы, оставив меня наедине с неизвестностью еще на один день.

— Почему ты не нравился мне в институте? — интересуюсь я внезапно, немало удивляя и себя, и, судя по напрягшейся вдруг линии плеч, мужа.

Он заговаривает не сразу, что очень похоже на нашу беседу при первой встрече — той, что я помню, разумеется, — тогда Влад тоже отвечал на мои вопросы лишь предварительно обдумав каждую фразу.

Не знаю, ведет ли меня интуиция или наработанное в пропавшие из моей головы годы журналистское чутье, но я почти уверена, что тема моей неприязни к Владу не укладывается в рамки классической романтической истории про отрицание чувств. Ощущение недосказанности, быть может, даже какой-то тайны вспыхивает во мне снова.

— Если бы я знал, — произносит Влад с сожалением и насмешкой одновременно. — Тебя вообще раздражал сам факт моего существования. На первой совместной паре мы не сошлись во мнениях, потом — еще раз. К тому же, я из очень богатой семьи...

— И что, ты решил, что раз я пару лет прожила в детдоме, то стала ненавидеть всех богачей? — Не получается у меня сдержать возмущения.

— Даже сейчас ты ведешь себя, как на первом курсе, — замечает Влад и якобы неодобрительно качает головой. — Если позволишь, я закончу свою мысль, и ты поймешь, что я имел в виду.

Я взмахиваю рукой в приглашающем жесте — мол, прошу.

— Богатство моей семьи было очевидно незаконным — вот что тебя так бесило. О него разбивались твои розовые очки и протестовали все моральные убеждения. Ну а я совершенно не спешил раскаиваться и просить прощения за новый «мерс», подаренный мне отцом на восемнадцатилетие. Меня все устраивало.

— А Глеб? — спрашиваю я. — Он тоже из такой среды? Как вы подружились?

— Нет. Он из простой семьи. Всего достиг сам. Иначе ты бы и его терпеть не могла. — Влад усмехается и скрещивает на груди руки. — А может, и могла бы…

— В каком смысле? — уточняю я настороженно.

— Размышления вслух, — отмахивается он. — Ничего конкретного.

Его объяснения едва ли тянут на таковые, но мне приходится смириться с очередной недосказанностью. Опять.

Недовольно поджав губы, я напоминаю:

— Так как вы подружились?

— Ходили в одну гимназию, — на этот вопрос Влад отвечает легко, но даже здесь позволяет себе язвительно замечание: — Он сдал все вступительные, меня по блату запихали родители. Потому что престижно. Вот только учительница по химии у нас была настолько требовательная, что меня уже зимой хотели отчислить.

— Ты не потянул? — Мне, правда, без всякого злорадства, любопытно.

— Типа того. Не такой уж я был лоботряс, но химия мне не давалась. Да и интереса никакого не вызывала. В конце концов химичка сдалась и отправила меня к Глебу на поруки. Собственно, на его объяснениях и подсказках я и получил свою «четверку с огромным минусом».

— Ничего себе, — замечаю я. — Вы очень давно дружите. Не представляю, как меня занесло в вашу компанию.

— У вас с Глебом есть общая черта, — сообщает Влад. — Иногда вы те еще зубрилы.

Пусть в его словах нет намерения задеть — только безобидное подначивание, я все равно инстинктивно огрызаюсь:

— Не у всех были родители-бандиты. К счастью.

— Ты недалека от правды, — посмеивается Влад.

— А что насчет тебя? Ты до сих пор живешь за счет не самых честных денег?

Его лицо мрачнеет.

— Я едва ли успел почувствовать эти самые деньги. Отца посадили, когда я учился на третьем курсе.

Я судорожно выдыхаю и лепечу:

— Извини. Мне не стоило…

— Все нормально.

— Еще раз извини, — повторяю я настойчиво. — Давай лучше поговорим о чем-то менее проблематичном.

— Например?

— Как мы поженились?

— Ты про церемонию? — уточняет Влад. В его взгляде, однако, мелькает выдающая понимание настороженность: суть моего истинного интереса ему точно ясна.

— Нет, — трясу я головой и, дабы смягчить свою категоричную требовательность, добавляю: — Ну, или в том числе.

Он неопределенно дергает плечом.

— Я не мастер рассказывать романтические истории. Что именно ты хочешь знать? Так будет проще.

Недовольно поджав губы — непрекращающиеся попытки Влада ускользнуть от прямого ответа на любой из моих вопросов снова раздувают угасшее, было, пламя раздражения, — с минуту я задумчиво молчу. Упорядочить весь хаос бурлящих внутри моего разума беспокойства и непонимания кажется непосильной задачей. Особенно сегодня, когда я искренне стараюсь не превратить нашу с Владом цивилизованную беседу в допрос с пристрастием — пусть и очень хочется.

— Расскажи, как так вышло, что мы вместе? — прошу я.

Наши начавшиеся с неприязни и лишь спустя годы переродившиеся в брак отношения любопытны мне до невозможности. Сложно представить, отчего мои чувства изменились столь кардинальным

Сосредоточившись на безмолвствующем Владе в ожидании новых частичек информации о моей забытой жизни, я испуганно вздрагиваю, когда в дверь палаты коротко и негромко стучат.

— Добрый день! — В проеме появляется доктор Питерсон. — Кристина, мистер Покровский. — Он быстро встречается взглядом со мной, затем с Владом и кивает нам обоим с вежливо-профессиональной улыбкой на тонких, испещренных морщинками губах. Мы бормочем ответные, несколько растерянные приветствия. — Прошу меня простить за это вторжение. Мне передали, что вы оба сейчас здесь, и я захотел лично обрадовать вас хорошими новостями.

— Конечно, — лепечу я и, взволнованно сжав в ладонях край одеяла, замираю, игнорируя разгоняющееся в груди сердце.

Слева от меня раздаются приглушенные шаги. Не оборачиваясь, я чувствую приближение Влада: слабое движение воздуха около кровати, приподнявшиеся на голой коже рук волоски, нависшая надо мной тяжесть чужого присутствия.

Доктор Питерсон опускает глаза к планшету и, посматривая в только ему доступные данные, чередуя медицинскую лексику с общечеловеческой, вдается в объяснение моего нынешнего состояния.

Среди многих и многих малопонятных неподготовленному человеку предложений звучат и те, что вселяют надежду: полученные мной при аварии повреждения мозга не столь серьезны, как могли бы быть, шансы на частичное или полное возвращение воспоминаний невелики, но и не равны нулю.

— …Резюмируя, — продолжает доктор Питерсон ровным, полным врачебного спокойствия голосом, — могу сказать, что имеющиеся на сегодняшний день результаты позволяют нам отпустить вас домой уже через пару дней. Наблюдаться придется часто и регулярно, лечение будет непростым и потребует от вас терпения — как от каждого по отдельности, так и от пары. Не буду скрывать: это трудный период, но я уверен, что вы справитесь.

— Так скоро? — не верю я.

Питерсон согласно кивает.

— Не вижу смысла держать вас в больнице круглосуточно: на перевязки вы сможете приезжать, дома вам будет легче вернуться к полноценной жизни. С соблюдением всех рекомендаций, конечно. Мы еще поговорим о вашем лечении более подробно, я дам все рекомендации и контакты психологов для консультаций. А пока мне хотелось вас приободрить. — Он тепло улыбается. Наверное, радость на моем лице отображается с перебоями, потому что доктор Питерсон, противореча своим предыдущим словам, произносит: — Конечно, если вам будет спокойнее, мы можем оставить вас в клинике еще на неделю…