Остров порока и теней (СИ) - Лейк Кери - Страница 57

— Такое вино смакуют. А не закидывают в себя, как бутылку Boonesfarm на студенческой вечеринке.

— Клубничный Boones был моим любимым, если тебе так уж интересно.

— Наполни бокал примерно на треть.

Налив вина в свой бокал, он наклоняет его набок и, кажется, несколько секунд изучает наклон тёмной жидкости внутри, прежде чем вернуть в вертикальное положение и вдохнуть аромат. Затем ставит бокал на столешницу и прокручивает его, позволяя вину подняться по стенкам, после чего снова вдыхает запах.

— Я и не знала, что в распитии вина есть целый ритуал.

Наконец он делает короткий глоток и проводит языком по этим божественным губам, прежде чем поставить бокал обратно.

— Всё, что ты кладёшь в рот, нужно смаковать.

— Ах. То есть, когда ты отрываешь головы невинным маленьким котятам, ты сначала их смакуешь или сразу глотаешь целиком?

Тень веселья мелькает на его лице.

— У тебя вода убегает, peekon⁶⁹.

С вспышкой паники я бросаюсь к пенящейся воде, выливающейся из кастрюли с лапшой.

— Peekon. Это что?

— Заноза.

— Как мило. А я уж на секунду подумала, что мы уже придумываем ласковые прозвищам друг для друга.

Я убавляю огонь и машу кухонным полотенцем над пенящейся массой, заставляя её медленно уползать обратно в кастрюлю, как побеждённый кракен.

— У меня тоже для тебя есть прозвище, и забавно, оно как раз то, что делает заноза, когда к ней прикасаешься.

— Должен признать, ты слегка меня развлекаешь. Для занозы в заднице.

— А я нахожу тебя слегка очаровательным. Для отверстия этой самой задницы.

Лапша плюхается через край дуршлага, который я поставила в раковину, пока я выливаю туда кастрюлю.

— Тебе это понравится. Говорю тебе, приправа, которую я сделала, просто потрясающая.

— Я не собираюсь это есть после того, как ты распылила своё вино повсюду.

— Да ладно тебе. Жар убьёт все бактерии у меня во рту.

— У меня ощущение, что у тебя именно тот мятежный, устойчивый вид бактерий, который способны уничтожить только адские пламя преисподней.

Фыркнув со смехом, я промываю лапшу кухонным распылителем, забрызгивая всю стену за краном. Этот парень, наверное, уже готов нажать кнопку люка, который отправит меня вниз по шахте прямиком в челюсти Моисея под лодкой. Эта мысль заставляет меня покоситься на плитку под ногами.

— Обещаю, большая часть беспорядка попала на фартук. И я всё уберу. Кстати, кажется, сегодня я спугнула твою домработницу.

— Домработницу?

— ? Живёт где-то тут неподалёку от тебя?

Проведя рукой по лицу, он стонет уже во второй раз с момента возвращения домой и делает ещё глоток своего напитка.

— Она не моя домработница. Никогда ею не была. Она pas tout la⁷⁰. Сумасшедшая мамаша болот. Не первый раз её ловят шастающей здесь.

— Ну, это… жутковато. Придётся запомнить, что двери нужно держать запертыми.

Промыв пасту, я возвращаюсь к креветкам, которые продолжают бурлить на сковородке.

— Она безобидная, но да, мне не нужно, чтобы она рылась в моих вещах.

— Боишься, что она найдёт твою комнату проклятых душ?

— Продолжай в том же духе, умница, и я добавлю твою в коллекцию.

Улыбнувшись этому, я выкладываю лапшу и креветки на одну из его модных чёрных тарелок, и когда поворачиваюсь, еда скользит по поверхности, едва не свалившись на пол.

— Вуаля! Ужин подан.

Я посыпаю блюдо петрушкой и протягиваю ему.

Глядя вниз, он трёт челюсть, словно не уверен, стоит ли это пробовать.

— И как ты это называешь?

— Как там по-валирски креветки?

— Chevrette.

Чёрт бы побрал этот сексуальный перекат его языка, когда он произносит это слово.

— Chevrette… du… ange. Паста.

Приподняв бровь, он принимает вилку, которую я ему протягиваю, и накалывает одну креветку, некоторое время рассматривая её.

— Что не так?

— Ищу следы распылённого вина.

Нахмурившись, я запихиваю в рот сразу две креветки, и при первом же всплеске жжения резко разворачиваюсь к раковине, чтобы выплюнуть их. Волна мучительной боли прокатывается по языку, но уже слишком поздно. Приправа буквально въелась в мои вкусовые рецепторы. Обмахивать язык рукой оказывается бесполезно — это никак не остужает невыносимое жжение, и я поспешно включаю кран, подставляя обожжённый кусочек плоти под прохладную воду.

— Слишком остро, — говорю я, позволяя струйке воды стекать в раковину.

Когда я наконец прихожу в себя, оборачиваюсь и вижу, как Тьерри ест креветки так, будто специи его совершенно не беспокоят.

— Да что с тобой не так? Это всё равно что есть сырое пламя.

— Может, мне стоило по дороге домой прихватить тебе детское питание.

Он поднимает вилку в воздух.

— C’est bon⁷¹, — произносит он с акцентом, который столь же неприлично горяч, как и сама еда, прежде чем сделать следующий укус.

— Я буквально слышу сейчас шипение маленьких креветочных душ, потрескивающих у тебя во рту.

Накрутив на вилку простую неприправленную пасту, я откусываю лапшу.

Между нами повисает неловкая тишина, его глаза снова изучают меня, пока челюсть медленно пережёвывает пищу. Что в этом парне и в этих обычно безобидных действиях, вроде еды, такого, что каким-то образом ощущается как прелюдия?

— Почему ты здесь? — наконец спрашивает он.

Внутренне простонав, я закатываю глаза.

— Мы опять к этому возвращаемся?

— Позволь перефразировать. Что привело тебя в Луизиану?

Пожав плечами, я ковыряю переваренную пасту вилкой и вздыхаю.

— Просто хотела посетить место своего рождения, вот и всё.

— Никто не живёт неделю в заброшенном доме без гроша в кармане только ради того, чтобы посетить дом с привидениями, который помнит с детства.

— Ну, ты всё равно не поверишь мне, если я скажу настоящую причину.

— Попробуй.

Постукивая вилкой по тарелке, я на мгновение задумываюсь, из тех ли он людей, которые сочтут меня совершенно нелепой. Ответ, конечно же, да, но это для меня не новость. Я сталкивалась с такой реакцией всю жизнь. Из нового лишь то раздражающее обстоятельство, что мне не хочется казаться странной в его глазах.

— Ко мне явился призрак.

— Прости, что?

— Призрак пришёл ко мне за пару ночей до того, как я уехала из Мичигана. Это была женщина, и я предполагаю, что это могла быть моя мать.

— Ты не знаешь?

— Нет. Моя мать умерла, когда я родилась. Что, наверное, в каком-то смысле делает меня убийцей.

Смешок умирает у меня в горле.

— Просто… мне показалось, что это могла быть она. Иногда я улавливаю чувства от определённых вещей. Например, эта музыка? Нина Симон? Она наполняет меня необъяснимым теплом… как… когда ты ребёнок и вспоминаешь тёплые солнечные дни игр. Только вот у меня не так уж много таких воспоминаний. И никто из тех, кого я знаю, не слушал Нину, так что я просто предполагаю, что это пришло от моей матери.

Не отрывая взгляда от тарелки, я избегаю необходимости видеть, как его лицо искажается той слишком знакомой хмуростью, к которой я уже привыкла. Тем самым выражением человека, который мысленно пытается вычислить степень моего безумия.

— В любом случае, моя мать… или та, кого я считаю своей матерью… она была прекрасна. В мрачноватом смысле.

— Значит, она была похожа на тебя?

Нахмурившись, я наконец встречаюсь с ним взглядом, лишь чтобы обнаружить то же непроницаемое выражение, что и раньше.

— Это было оскорбление?

— А твои слова о ней были оскорблением?

— Нет. Я лишь хотела сказать, что в ней было что-то жуткое, но под всем этим она была изящной и прекрасной. И у неё был странный знак на руке. Что-то вроде татуировки. Перевёрнутый треугольник или что-то такое. Похоже на силуэт какого-то животного. Лисы, или козы, или чего-то в этом роде.

Когда я поднимаю взгляд, Тьерри хмурится, а свою тарелку он уже отставил в сторону, словно потерял аппетит.