На пути к власти 2 (СИ) - Птица Алексей - Страница 3

— Падре, — спросил я, — вы действительно думаете, что это необходимо?

Он обернулся, и на миг мне показалось, что глаза его блеснули в темноте, как у ночного зверя.

— Не знаю, сын мой. Но если не попробуешь, то не узнаешь никогда. А теперь иди. И помолись перед сном. Молитва помогает думать.

Я вышел в коридор, и брат Хуан, всё такой же молчаливый, повёл меня через анфиладу комнат, через крытую галерею вдоль внутреннего двора, где дождь хлестал по каменным плитам с такой силой, что брызги долетали до самых арок.

Мы вошли в длинное помещение с низкими сводчатыми потоками и длинным деревянным столом посередине. Трапезная. Вдоль стен тянулись тёмные дубовые панели, кое-где тронутые жучком, а в торце зала висело огромное распятие, фигура Христа в натуральную величину, с запрокинутой головой и тонкими, искусно вырезанными рёбрами. Под распятием стоял небольшой столик, накрытый чистой холщовой скатертью, с двумя приборами, глиняным кувшином и тарелкой с ломтями кукурузных лепёшек.

— Его преосвященство скоро будет, — пробормотал брат Хуан и исчез так же бесшумно, как появился.

Я остался один. В трапезной было прохладно и пахло чем-то знакомым — кажется, тушёной фасолью и острым перцем. За высокими окнами, забранными частой решёткой, неистовствовал ливень, и от этого тишина внутри казалась ещё более глубокой, почти осязаемой.

Я подошёл к окну и прижался лбом к прохладному стеклу. Двор монастыря превратился в сплошное озеро, так как вода залила все дорожки, и только фонтан посредине торчал из этого месива, как тонущий корабль. Хорошо, что я успел добраться до ливня. Ещё полчаса и я бы промок до нитки, а там и до лихорадки недалеко.

Сзади скрипнула дверь.

— Как трапеза, сын мой?

Я обернулся. Падре Антонио стоял на пороге, и в руках у него была бутылка тёмного стекла и две глиняные кружки. Обычная монастырская утварь, но в его руках всё это выглядело почти торжественно.

— Люблю смотреть на дождь, — сказал я. — У нас на асьенде это самое лучшее время. Сядешь на веранде, слушаешь, как вода шумит, и думаешь, что весь мир подождёт, пока ты никуда не спешишь.

— Хорошая привычка, — настоятель поставил бутылку на стол и жестом пригласил меня садиться. — Только мир, к сожалению, ждать не любит. Садись, Эрнесто. Проголодался, небось, с дороги?

Я не стал отказываться. Мы сели друг против друга, и падре Антонио разлил по кружкам тёмное, густое вино, пахнущее изюмом и южным солнцем.

— Из виноградников миссии в Калифорнии, — пояснил он, заметив мой взгляд. — Прислали братья-францисканцы оттуда. Говорят, неплохое. Ну, с Богом.

Мы выпили. Вино действительно оказалось добрым, терпким, чуть сладковатым, с долгим послевкусием.

Брат Хуан бесшумно появился снова, на этот раз с большим подносом, на котором дымилась миска с фасолью, лежали куски жареного мяса, какие-то овощи и горка только что испечённых тортилий. Я вдруг почувствовал, что зверски голоден. С утра позавтракал в гостинице кое-как, потом до города добирался, и в городе самом пока монастырь искал, ещё разговор долгий и напряжённый, да и организм молодой, есть всегда хочется.

Мы ели молча. Я, потому что рот был занят, а падре Антонио потому что, кажется, умел ценить тишину. Только когда тарелки опустели, и брат Хуан унёс поднос, настоятель откинулся на спинку стула, отхлебнул ещё вина и посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом.

— Ты знаешь, Эрнесто, почему я позвал тебя? Не через дона Альберто, не через письмо, а именно сюда, чтобы поговорить лично?

— Догадываюсь, падре. Из-за Эванса. Из-за янки.

— И да, и нет, — падре Антонио покачал головой. — Эванс — это следствие. Причина глубже. Гораздо глубже.

Он помолчал, собираясь с мыслями, и я не торопил его. За окном ливень начал стихать, переходя в ровный, монотонный шум.

— Ты слышал что-нибудь о Чан-Санта-Крус? — спросил он вдруг.

— О Говорящем кресте? — я пожал плечами. — Слышал, конечно. Индейцы майя молятся какому-то кресту в джунглях. Говорят, крест разговаривает с ними и обещает, что все белые будут изгнаны с Юкатана.

— Именно, — кивнул настоятель. — Только это не «какой-то крест», сын мой. Это вера. Такая же сильная, как наша. Может, даже сильнее, потому что она родилась из крови и отчаяния. Пятнадцать лет идёт война. Мы потеряли много людей, счёт пошёл уже на тысячи. Весь юг и юго-восток полуострова в руках индейцев. Они режут белых, не щадя ни женщин, ни детей, если вдруг те им попадутся. И делают это с именем креста на устах.

Он налил себе ещё вина, но пить не стал, только вертел кружку в руках, глядя на тёмную жидкость.

— Церковь, — продолжал он, — не может с этим смириться. Не потому, что мы хотим крови. А потому, что этот культ ересь. Страшная, опасная ересь, которая уводит души людей от истинного Бога. И пока Чан-Санта-Крус стоит в джунглях, пока майя верят в свой Говорящий крест, мир на Юкатане не настанет.

— Но при чём здесь я, падре? — спросил я. — Я не священник. Я даже не закончил военную академию. Что я могу сделать против целого культа?

Падре Антонио поставил кружку на стол, подался вперёд, и в сумраке трапезной его глаза блеснули тем самым звериным огнём, который я заметил ещё в зале.

— Ты можешь стать тем, кого они испугаются. Понимаешь, Эрнесто, майя не боятся солдат. Они видели солдат, они убивали солдат. Они не боятся священников — они сжигали церкви и вешали наших братьев на крестах, издеваясь над нашей верой. Но они боятся одного — сильной руки. Того, кто придёт и скажет: «Хватит». И докажет это не словами, а делом.

Я молчал, чувствуя, как внутри закипает что-то, то ли гордость, то ли страх, то ли злость.

— Я хочу, чтобы ты поехал в сельву, — сказал падре Антонио. — Не простым солдатом, не офицером, который станет отсиживаться в тылу. Я хочу, чтобы ты воевал. По-настоящему. Чтобы ты научился понимать этих людей, их тактику, их слабости. Чтобы ты вернулся оттуда не мальчиком, который отбился от бандитов, а мужчиной, который знает, как воевать в джунглях.

— И что потом? — спросил я.

— Потом? — настоятель усмехнулся. — Потом ты вернёшься в свою асьенду, и Эванс, когда узнает, что ты прошёл Кастовую войну и остался жив, трижды подумает, прежде чем совать нос в твои дела. Потом, возможно, правительство обратит на тебя внимание. А потом, кто знает, возможно, именно тебе суждено будет возглавить тех, кто пойдёт на Чан-Санта-Крус.

Я откинулся на спинку стула. Вино ударило в голову, но мысли оставались удивительно ясными.

— Вы предлагаете мне стать убийцей, падре?

Настоятель не обиделся. Наоборот, он посмотрел на меня с одобрением, словно я задал правильный вопрос.

— Я предлагаю тебе стать воином, Эрнесто. Воин и убийца — это не одно и то же. Убийца убивает ради денег, ради страсти, ради удовольствия. Воин убивает потому, что иначе погибнут те, кого он защищает. Потому что на кону — будущее его земли, его народа и веры. Если ты не понимаешь разницы, то тебе лучше остаться дома и молиться, чтобы Эванс сжёг твою асьенду, пока ты спишь.

— Я понимаю разницу, — ответил я, возможно, резче, чем следовало. — Но я не хочу становиться чудовищем.

— Чудовищем становишься тогда, когда перестаёшь задавать себе такие вопросы, — тихо сказал падре Антонио. — Когда начинаешь верить, что твоя правота оправдывает любые средства. А ты спрашиваешь. Значит, ещё не всё потеряно. Ты ещё молод, в этом твоё преимущество перед другими, молод, и в тоже время прошёл через многое. Пройдут годы, и ты станешь другим, но пока, пока… ты такой, как есть.

Он поднялся и подошёл к окну. Ливень почти прекратился, только редкие капли стучали по стеклу.

— Послушай меня, сын мой. Я старый человек. Я видел много смертей и много зла. И я знаю одно: зло побеждают не молитвами. Молитвы помогают устоять, но побеждают дела. Ты можешь сидеть в своей асьенде и ждать, пока тебя сожрут. А можешь пойти и научиться сражаться так, чтобы тебя боялись те, кто хочет тебя сожрать. Выбор за тобой.