На пути к власти 2 (СИ) - Птица Алексей - Страница 2

Минут через пять калитка наконец заскрипела жалобно и протяжно, словно ей было больно открываться. На пороге оказался привратник, сморщенный старикашка в коричневой рясе, с жиденькой седой бородёнкой и подслеповатыми глазами.

— Проходите, дон Эрнесто. Коня можете оставить здесь, я присмотрю.

Я передал поводья и шагнул внутрь.

Монастырский двор оказался куда больше, чем я ожидал. Посредине, аккуратный садик с подстриженными кустами и пальмами, в центре фонтан, правда, сейчас без воды. Вдоль стен, крытые галереи с арками, в тени которых маячили тёмные фигуры. Двое монахов, завидев меня, торопливо перекрестились и скрылись в одной из дверей.

Ко мне подошёл молодой служка, совсем мальчишка, с круглым, едва тронутым южным загаром лицом и огромными карими глазами.

— Следуйте за мной, дон Эрнесто. Его преосвященство ждёт вас.

Мы пересекли двор, и я с любопытством оглядывался по сторонам, стараясь не выказывать излишнего интереса. Всё здесь дышало стариной и не той благородной европейской стариной, которую описывают в романах, а суровой, колониальной, пропахшей ладаном и вековой пылью.

Мы вошли в главное здание, и прохлада объяла меня, как мокрая простыня. После удушающей жары двора здесь казалось почти холодно. Я едва сдержался, чтобы не остановиться и не раскрыть рот, разглядывая древние фрески на стенах. Святой Франциск, проповедующий птицам. Распятие. Богоматерь с младенцем, у которой лица почему-то оказались смуглыми, почти индейскими.

Слуга провёл меня через анфиладу комнат, и наконец мы оказались в большом зале. В центре, на небольшом возвышении, стояло тяжёлое кресло из красного дерева. Резное, инкрустированное серебром и тонкими золотыми нитями, оно подавляло своей монументальностью, подчёркивая статус того, кто имел право в нём восседать.

В нём сидел пожилой священник в обычном одеянии католического клира, чёрная сутана, белый воротничок, на груди простое деревянное распятие. Но даже в этой простоте чувствовалась порода. Коротко стриженные седые волосы, орлиный нос, тёмные глаза, которые смотрели на меня с пристальным вниманием. Аббат монастыря Сан-Франциско. Настоятель францисканцев на всём Юкатане. Падре Антонио де Ланда.

Я шагнул вперёд, слыша, как мои сапоги гулко стучат по каменным плитам. Остановился в нескольких шагах от кресла и поклонился, как велит этикет почтительно, но с достоинством.

— Приветствую вас, падре Антонио.

Священник немного склонил голову, и на миг мне показалось, что в уголках его губ мелькнула тень улыбки.

— Мир тебе, сын мой.

Голос у него оказался низкий, с хрипотцой, но в нём чувствовалась сила, и не физическая, а та особенная, которую дают годы, опыт и привычка повелевать. Власть в своём высшем проявлении.

— Присаживайся, Эрнесто, — указал падре на простой деревянный стул, стоявший напротив кресла. — Небось, устал с дороги? Целый день скакать верхом от самой асьенды дело нешуточное.

Я опустился на стул, стараясь держать спину прямо.

— Благодарю, падре. Дорога и впрямь была нелёгкой. Но я рад, что вы пригласили меня.

Падре Антонио некоторое время молчал, разглядывая меня с тем особенным вниманием, с каким опытный врач осматривает больного, пытаясь поставить диагноз. Под этим взглядом мне стало не по себе, хотя я старался не подавать вида.

— Твой дядя, дон Альберто, много рассказывал о тебе, — наконец произнёс настоятель. — О нападении на твою асьенду. О том, как ты сумел отбиться, хотя бандитов оказалось втрое больше.

Я пожал плечами.

— Мне повезло, падре. И люди у меня хорошие. Преданные.

— Повезло, — эхом отозвался падре Антонио, и в его голосе послышалась насмешка. — Знаешь, сын мой, за свою долгую жизнь я заметил одну вещь: Господь почему-то чаще помогает тем, кто сам готов постоять за себя. А тех, кто надеется только на удачу, он почему-то забывает.

Я не нашёлся, что ответить, и промолчал.

Настоятель подался вперёд, и кресло под ним скрипнуло.

— Расскажи мне об этом мистере Эвансе, только без утайки. Мне нужно знать всё.

— А я ничего и не знаю о нём, падре, вообще, только лишь то, что указано в документах, и что именно он нанял бандитов. В нападении на мою асьенду участвовали не просто бандиты, а наёмники из Штатов, они убиты, все трое гринго.

Падре Антонио слушал молча, только пальцы его, лежащие на подлокотниках кресла, чуть заметно подрагивали. Когда я закончил, он некоторое время сидел неподвижно, глядя куда-то мимо меня, в высокое окно, за которым небо окончательно почернело.

— Ты знаешь, зачем янки нужен хенекен? — спросил он вдруг.

— Канаты, — пожал я плечами. — Для чего именно, не знаю, их везде используют.

— Правильно, — кивнул падре. — Канаты для жаток. В Штатах сейчас пшеницу и кукурузу убирают машинами. Им нужно волокно. Много волокна, — и вновь падре Антонио кивнул сам себе. — А знаешь ли ты, что в прошлом году они закупили в штате Юкатан восемьдесят процентов всего урожая? И что цены, по сравнению с позапрошлым годом, увеличились на треть?

Я молчал. Такой информацией я не владел.

— Этот Эванс, — продолжал настоятель, — не просто жадный плантатор, который хочет прибрать к рукам твою землю. Он — часть огромной машины. Машины, которая называется «прогресс». И эта машина пережуёт весь Юкатан, если мы позволим. Сожрёт земли, сожрёт людей, сожрёт наши души. А на выходе выдаст аккуратные тюки с волокном, чтобы в прериях Канзаса вязали снопы.

Он замолчал, и в тишине зала я услышал, как за окном застучали первые капли дождя. Через минуту ливень обрушился на монастырь с такой силой, словно небо решило упасть на землю.

— Я получил ваше письмо, падре, — сказал я, когда шум дождя немного стих. — Вы писали, что у вас есть для меня предложение.

— Есть, — кивнул падре Антонио. — Но сначала я хочу спросить тебя: ты веришь в Бога, сын мой?

Вопрос застал меня врасплох.

— Я… да, падре. Конечно, верю.

— Не спеши, — настоятель поднял руку. — Это не исповедь. Мне не нужны лживые ответы. Я спрашиваю: веришь ли ты по-настоящему? Настолько, чтобы понять: иногда Господь посылает нам испытания не для того, чтобы мы сломались, а для того, чтобы мы стали тем, кем должны стать.

Я молчал, чувствуя, как слова эти проникают куда-то глубоко, туда, где я старался не открывать дверь. На войне нет неверующих, каждый, кто попал на неё, начинает верить, не все в Бога, но все верят хоть во что-то.

— Ты должен ехать на Кастовую войну, Эрнесто, — сказал падре Антонио. — Не для того, чтобы умереть или прославиться. А для того, чтобы научиться тому, чему не учат в академиях. Там, в джунглях, ты либо станешь воином, либо сгинешь. Иного не дано.

— А моя асьенда? — вырвалось у меня. — Эванс?

— Эванс пока подождёт, — жёстко ответил настоятель. — Если ты вернёшься с войны с именем и опытом, Эванс сам уберётся восвояси. Если не вернёшься… то и земля тебе будет ни к чему. Два метра каждому хватает, чтобы отправиться в другой мир. А кому и этих двух метров не достаётся…

За окном грохотал ливень. В зале было сумрачно и тихо. И в этой тишине я вдруг понял, что выбор, который мне предлагают, на самом деле таковым не является. Потому что выбора у меня нет.

— Что я должен делать, падре? — спросил я.

И впервые за весь разговор падре Антонио де Ланда улыбнулся открыто, почти по-отечески.

— Для начала, Эрнесто, тебе нужно пообедать и выспаться. Дорога твоя была долгой, а разговор наш ещё не окончен. После обеда я расскажу тебе всё остальное. А сейчас иди. Брат Хуан проводит тебя в столовую для гостей.

Он поднялся с кресла и, подойдя, положил руку мне на голову, тяжёлую, сухую, пахнущую ладаном и старческой кожей.

— Благословляю тебя, сын мой. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.

Я перекрестился и встал со стула. У двери я обернулся. Настоятель стоял у окна, глядя на потоки воды, стекающие по стеклу. В сумраке зала его фигура казалась высеченной из того же серого камня, что и стены монастыря.