Мастер Алгоритмов. Книга 0.1 (СИ) - Петровский Виктор Эдуардович - Страница 7

— Ты во сне кричал, дергался. Мне тебя жалко стало, потому и бужу, и совсем не из-за того, что ты мне спать мешаешь.

Я заставил себя открыть глаза.

Вокруг была абсолютная, непроглядная тьма. Я не чуял запаха бензина, не слышал криков и суеты. Лежал на чем-то мягком. На кровати⁈

Я рывком сел.

— Баюн?

Имя сорвалось с губ само, прежде чем я успел подумать.

— А кого, позволь спросить, ты еще ожидал увидеть в своей квартире, да еще и в такой час? — отозвался голос из темноты. — Не императрица же лично явилась спеть тебе колыбельную.

Я не видел его, но точно знал, где он сидит — на кровати, возле меня.

Какого черта?

Рука сама потянулась вправо, нащупывая на ночном столике выключатель. Пальцы безошибочно нашли кнопку. Я знал, что она там, как и то, что сейчас зажжется свет настольной лампы.

Щелчок.

Комнату залило теплым светом, на удивление уютным.

Вокруг была не моя спальня. Не больничная палата и даже, само собой, не морг.

Запущенная, грязная комната, разбросанные вещи, дверь в гостиную и этот огромный серый кот, сидящий на кровати и смотревший на меня не по-кошачьи умными, немигающими глазами.

Сон внутри сна? Новый виток кошмара?

Нет. Это было продолжение.

Я перевел взгляд с кота на свои руки — те же пухлые, чужие пальцы с грязными ногтями. Ощупал лицо — рыхлая кожа, заросший щетиной двойной подбородок. Под одеялом меня встретило знакомое брюхо. Все на месте. Все то же самое. Как в том… Сне?

Нет.

Нет, нет, нет, нет, нет!

Этого не может быть.

Я вскочил с кровати. Ноги подкосились, и я едва не упал. Оперся рукой о стену. Стена была холодной, шершавой. Настоящей. Слишком настоящей. Я пробежал по комнате, касаясь вещей. Пыльная поверхность книжного шкафа. Холодное стекло окна. Грубая обивка кресла. Все было реальным. Осязаемым.

Пока я ходил по комнате, хотя скорее метался, в голове билась одна единственная паническая мысль.

— Этого не может быть. Это просто кошмар, — бормотал я вслух, сам не замечая этого. Голос был неродным, хриплым. — Очень реалистичный затянувшийся кошмар. Я сейчас проснусь. Точно проснусь.

Я остановился посреди комнаты. Зажмурился изо всех сил, до боли в глазах.

«Проснись. Просто проснись. Это не по-настоящему».

Я начал считать. Один. Два. Три. На счет «десять» я открою глаза и буду в своей кровати. Или в больничной палате. Где угодно, только не здесь. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять.

Десять.

Я открыл глаза.

Ничего не изменилось. Все та же убогая комната. Все тот же кот, который молча, с почти научным интересом наблюдал за моими метаниями.

Все тот же я, просто стоявший посреди комнаты и пытавшийся заставить свой мозг работать. Найти логическое объяснение.

Сон не может быть таким. Он не может быть настолько последовательным. Таким детальным. Таким… Логичным в своем безумии. В нем не бывает такого веса реальности.

И то воспоминание…

Кристально четкое, различимое до мельчайших деталей. Авария, но без песни. Никакой дурацкой песни из старого фильма не было. Была тишина в салоне, мой сосредоточенный взгляд на экране планшета и спокойный голос Андрея Палыча. А потом самосвал, крик водителя, удар, скрежет металла, боль…

Это не было похоже на сон. Это было больше похоже на конец.

Я медленно опустился на край кровати, обхватив голову руками.

Авария. Она была на самом деле. Это не приснилось. Она произошла.

Но если авария была, а я здесь… Что это значило?

Кома?

Эта мысль стала соломинкой для утопающего. Да, точно. Кома. Мое тело лежит где-то в реанимации, подключенное к аппаратам, а мой мозг… Мой мозг создал этот мир, чтобы защитить себя от травмы. Это все объясняет. И реалистичность, и последовательность, и даже чужие воспоминания — это просто игра подсознания.

Я почти поверил в это. Почти успокоился.

Но мой собственный прагматизм и привычка анализировать факты безжалостно убили последнюю надежду.

Я снова и снова прокручивал в голове момент столкновения. Масса самосвала. Скорость. Угол удара — прямо в мою дверь. Я не был экспертом в сопромате, но прекрасно понимаю, что происходит с легковой машиной, когда в нее на полном ходу врезается многотонная махина.

После такого не бывает комы.

В коме должно лежать тело. А после такого тела не остается. Только месиво.

Значит… Я умер.

Там, на холодном асфальте Кутузовского проспекта, моя жизнь закончилась. Встреча с инвесторами не состоялась. WolfCode остался без своего создателя. Мои родители потеряли сына, брат остался единственным ребенком в семье.

Все. Конец.

А это… Что это тогда? Загробная жизнь? Чистилище в виде засранной квартиры пузатого тридцатилетнего мужика, мелкого коррупционера на ранней стадии алкоголизма? Слишком странно даже для самого изощренного божественного юмора.

Я посмотрел на кота. Он все так же сидел на стуле и смотрел на меня так, будто бы понимал что-то, чего я пока понять не мог.

Но не говорил. Ждал, пока я сам дойду до единственно возможного вывода.

Наконец Баюн заговорил.

— Кто ты? — тихо спросил он. Без тени привычного сарказма. — Кем себя считаешь?

Вопрос был странным. Я бы принял его за философский, риторический, мол, ответь не мне, ответь себе сам. Но в этих обстоятельствах он явно носил предельно практический характер. Я ответил не задумываясь, цепляясь за единственную оставшуюся у меня правду:

— Дима. Дима Волков. Программист, основатель стартапа WolfCode…

— Понятно, — кивнул Баюн, будто мой ответ подтвердил его догадку. — А я-то думал, что не так с твоей душой. Будто что-то изменилось… Скажи, Дима Волков, что последнее ты помнишь?

Я молчал. Говорить не было сил.

— Расскажи, — мягко, но настойчиво повторил Баюн. — Это важно.

Взглянув ему в глаза, я не нашел там ничего кошачьего. Только древнюю, нечеловеческую мудрость.

И я рассказал. Коротко, сжато, отрывистыми фразами. Про машину. Про самосвал. Про удар.

Баюн слушал, не перебивая. Когда я замолчал, он несколько секунд сидел неподвижно, будто обдумывая услышанное.

— Ясно, — наконец произнес он. — Авария. А Волконский, получается, все-таки умер там, при взрыве. Вероятно от страха — иначе тело не было бы пригодно для новой жизни.

— И что? — выдавил я.

— И то, что ваши смерти совпали с точностью до доли секунды.

Он начал объяснять. Говорил о вещах, которые мой мозг отказывался воспринимать, но которые, в контексте всего произошедшего, имели пугающую, железную логику. О параллельных реальностях. Душах. О редчайшем явлении, которое маги в этом мире называли «спонтанным замещением».

— Когда два человека в сопряженных мирах умирают в один и тот же момент, — говорил Баюн, глядя куда-то в стену, — и при этом одно из тел остается физически целым, на мгновение возникает… Пустота. Вакуум. Он может затянуть одну из душ в уцелевшую оболочку. Так случилось с тобой. Твое тело было уничтожено, тело Волконского — нет, но без души пустовало. Ты просто занял свободное место.

Я слушал его, и мир вокруг меня рушился окончательно. Все мои попытки рационализировать, найти лазейку, уцепиться за соломинку здравого смысла — все было напрасно.

— Но это… Это же бред, — прошептал я. — Так не бывает. Это… Это против всех законов физики.

Баюн повернул голову и посмотрел на меня. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на легкое презрение.

— Ты, — сказал он медленно, отчетливо произнося каждое слово, — сидишь в одних трусах в чужой квартире, в чужом теле, и обсуждаешь переселение душ с говорящим котом — таких, я полагаю, в твоем мире не было. Мы давно покинули территорию «так бывает».

Он был прав. Абсолютно прав.

Абсурдность ситуации парадоксальным образом доказывала ее реальность. Была в словах Баюна логика, странная, дикая для меня, но оспорить ее я не мог. Я больше не пытался спорить. Не пытался искать объяснений. Я просто принял этот факт.