Пламенев. Книга 3-7 (СИ) - Карелин Сергей Витальевич - Страница 13

Практически неприкрытая угроза повисла в воздухе.

Мне хотелось ответить. Хотелось врезать ему так же прямо и грубо, как врезал его бойцу. Сказать что-нибудь вроде «не беспокойся, переживу» или «спасибо за заботу, приму к сведению».

Но холодная сторона моего сознания тут же наложила вето. Одно дело — победить в обычной драке. И совсем другое — бросать открытый вызов человеку, который уже обладал полноценным Сердцем Духа и контролировал большую часть банды.

Я не знал его реальных возможностей. Не знал, на что способны его люди. Сейчас, при всей банде, он ничего не мог сделать. Но позже — в темном переулке, на пустынном складе, при «несчастном случае» во время задания…

Показывать, что считаю его угрозу несерьезной, было глупо и самонадеянно. Показывать, что я его боюсь, и вовсе смерти подобно: это разрушило бы мой авторитет, который только-только начал строиться. Молчание было единственной сильной позицией. Пусть сам гадает, что за этим стоит: уверенность, осторожность или презрение.

Я просто удержал его взгляд — не кивая, не улыбаясь, не отводя глаз. Мое лицо было таким же непроницаемым, как у Червина. Мышцы щек натурально застыли в бесстрастной маске.

Ратников выдержал паузу, ожидая ответа, которого не последовало. Кивнул — больше себе, чем кому-либо, — развернулся на каблуках и спрыгнул с постамента. Люди расступились перед ним, позволяя пройти к выходу, и его сторонники потянулись за ним гуськом, уводя с собой и того самого Костю, которого к этому времени уже подняли и, поддерживая под руки, почти понесли прочь. Лицо Кости было серым от боли и унижения.

И как только массивная металлическая дверь на улицу с глухим стуком захлопнулась за последним из ушедших, напряжение, будто натянутая струна, лопнуло. Меня тут же окружили плотным кольцом.

Первым подскочил Гришка Его лицо сияло так, будто он только что сорвал величайший в жизни куш.

— Видал! Видал, а⁈ Я же говорил всем, я же чуял! Пушечное ядро, ей-богу!

За ним подошли другие. Суровые, покрытые шрамами мужчины и пара таких же жестких, с колючим взглядом женщин. Они хлопали меня по плечам и спине. Их руки были тяжелыми, мозолистыми, некоторые — с отсутствующими фалангами пальцев.

— Молодец, пацан! — прохрипел мужчина с седыми висками и носом, переломанным в нескольких местах, отчего он напоминал горную тропинку. — Никаких подкатов, никаких уворотиков. В лоб! Это по-нашему!

— Отца кровь, сразу видно! — добавил другой, коренастый, с бычьей шеей. — Иван Петрович всегда шел напролом. Коли стена — значит, проломить!

— Чистая работа, — кивнула та самая женщина на средней стадии Сердца.

Я стоял среди них, и первым чувством было острое, почти физическое смущение, смешанное с настороженностью. Не привычен я к такому: к похвале, к шумному одобрению, к тому, что тебя хлопают по спине не с целью сбить с ног или унизить.

Каждый шлепок по плечу заставлял инстинктивно напрягаться, ловить момент для контратаки, искать скрытый удар в этой кажущейся дружелюбности. Но ударов не было. Не было и скрытых колкостей, только грубые, но искренние ухмылки, сверкающие от азарта глаза и слова, высказанные откровенно — без лести и двойного дна.

И я постепенно начал понимать. Это был не просто шум, а ритуал. Часть моего принятия в стаю.

Они признали мою силу в бою, а теперь признавали меня своим. Они платили одобрением за уважение, заработанное в драке. Отвергать его, стесняться или вести себя высокомерно — значило бы оскорбить их простой кодекс.

Я заставил себя расслабить плечи, расправить спину. Кивнул в ответ на похвалы, попытался растянуть губы в подобие улыбки. Сначала это было натянуто, неестественно, мышцы лица будто одеревенели.

— Спасибо, — сказал на очередной комплимент о «правильной крови».

Голос прозвучал чуть хрипло, я прочистил горло.

— Не за что, сынок, — отозвался седеющий боец. — Сила есть — надо хвалить. Ты лучше скажи, ты какой техникой для такого мощного выхода пользовался?

Вопрос оказался неожиданным, и я на секунду снова напрягся, но затем посмотрел в его глаза и не увидел там ни капли корысти или злого умысла. Только искреннее любопытство.

Покачал в ответ головой.

— Не знаю, честно. Никаких специальных техник не учил. Так получается само.

Это была полуправда, обернутая в честное непонимание. Но она звучала правдоподобно, а этого было достаточно, особенно с учетом того, что я уже утвердил себя как уникума, достигшего пика Вен в восемнадцать.

Седеющий боец хмыкнул, почесал щетинистую щеку.

— Что и говорить, талант.

— А сколько тебе, парень, лет-то? — перебила женщина на средней стадии Сердца, ее голос был низким и хрипловатым от курения. — Восемнадцать? На вид меньше, а сила — как у тридцатилетнего быка.

— Да, — кивнул я. По паспорту у меня был день рождения десятого ноября. — Месяц назад исполнилось.

В толпе пробежал новый одобрительный гул, теперь уже с оттенком удивления.

— В восемнадцать такую мощь иметь… — покачал головой коренастый боец. — Иван Петрович, я смотрю, ты не только руку, но и гены крепкие в свое время оставил!

Этот комментарий вызвал новый взрыв смеха, уже более раскрепощенного. И от этого смеха, от этих шуток, бесхитростных, но очень конкретных вопросов («А где конкретно тренировался? В лесу? Один?», «Боксом занимался когда?», «Хорошие мышцы, но тощий ты. Пойдешь с нами пожрать чего-нибудь?») что-то во мне дрогнуло и начало таять.

Натянутая, неестественная улыбка вдруг стала настоящей, легкой. Я почувствовал, как скованность и вечная готовность к удару уходят, уступая место чему-то теплому и совершенно незнакомому.

Это было принятие. Не полное, не безоговорочное. Общая угроза никуда не делась, и после одного боя я не стану частью их стаи. Но здесь, в этом плотном кругу я был почти своим. Волчонком, который не забился в угол, а вышел и доказал право стоять рядом со старыми волками. Показал клыки.

Я засмеялся в ответ на очередную шутку про «отцовскую скупость», которая, мол, только на сына не распространилась, раз такие ресурсы вбухал. Продолжил линию уклончивых, но правдоподобных объяснений, подкрепляя их деталями жизни в деревне, охотой в лесу.

И видел, как Червин, все еще стоя на ящиках, наблюдал за этой сценой, не вмешиваясь. На его каменном лице отражалось подобие улыбки. Удовлетворенной и, возможно, слегка уставшей. Первая, самая опасная битва за мое место в банде была выиграна.

Шумные разговоры продолжались еще несколько минут, пока не раздался пронзительный свист, перекрывший весь гомон. Все обернулись на источник.

Червин. Убрав ото рта руку, через пальцы которой только что свистел, он махнул мне рукой.

— Ко мне. Сейчас.

Его тон был ровным, но не терпящим возражений. Снова я почувствовал резкое отторжение такой манеры распоряжаться мной, но, подумав, решил отложить подобные мысли. Это не особо коробило и ни на что, по сути, не влияло, так что я был не против потерпеть.

Кивнул окружающим, извиняясь без слов, и двинулся к постаменту. Они расступались, давая дорогу.

— Всё, разойдись, — бросил Червин толпе, но уже менее жестко. — Зрелищная часть закончена. Завтра вечером в «Мишке» всем быть к восьми. Устроим праздник в честь моего блудного сына. Я проставляюсь. А сейчас у меня с ним дела личные.

В толпе пробежал одобрительный, уже более расслабленный гул. Кто-то крикнул «Ура, Иван Петрович!», кто-то свистнул, люди начали расходиться, сбиваясь в небольшие группы и оживленно обсуждая только что увиденное, споря о деталях удара и предвкушая завтрашнюю гулянку.

Я надел куртку и подождал, пока Червин, слегка пригнувшись для баланса, спустится с неустойчивой конструкции из ящиков, и мы вместе направились к выходу, минуя группки еще не разошедшихся бойцов. Они кивали нам, уважительно расступаясь.

Мы вышли на морозный воздух. Червин, не говоря ни слова, свернул в узкий темный проулок между двумя высокими кирпичными складами, остановился, обернулся ко мне, упершись спиной в грубую кирпичную кладку.