Крыжовенное варенье и чужие тайны - Калинина Вера - Страница 8

В комнате пахло камфорой, старой шерстью и чем-то ещё — может, сердечными каплями. Тикали часы — старые ходики с гирями в виде еловых шишек. На подоконнике, придавленный камнем-голышом, лежал пожелтевший тюль. На книжных полках стояли книги по истории, методические пособия, подшивки журналов «Вокруг света» за восьмидесятые годы. Ничего лишнего, ничего личного — кроме фотографии Зои.

Вера предложила чай — и чай был подан по всем правилам: заварочный чайник, сахарница, вазочка с сушками. Но сама она к чаю не прикоснулась. Сидела, сцепив руки на коленях, и смотрела куда-то мне в плечо, но не в лицо.

— Вы знали, что ваша мама дружила с моей бабушкой? — спросила я.

— Знала, — голос Веры звучал ровно, даже слишком ровно, как у человека, который заранее отрепетировал ответ. — Анна Ивановна. Хорошая женщина. Мама всегда тепло о ней вспоминала.

— Но потом они перестали общаться.

— Да. Жизнь развела. — Вера поджала губы. — Так бывает.

Это «так бывает» было сказано с такой интонацией, что я сразу поняла: Вера говорит неправду. Вернее — не всю правду. Она что-то знает, но не хочет говорить.

— А про 1973 год ваша мама что-нибудь рассказывала?

Вера вздрогнула. Её рука, лежавшая на подлокотнике дивана, дёрнулась — и чайная ложка, которую она машинально крутила в пальцах, упала на блюдце с резким серебряным звоном. В наступившей тишине этот звук прозвучал как выстрел.

— Почему именно 1973? — спросила Вера. И в её голосе впервые прорезалось что-то живое — не ровное, не отрепетированное, а настоящее. Тревога.

— У меня есть фотография, — сказала я. — Моя бабушка и ваша мама. На обороте — «1973».

Вера молчала. Её лицо, бледное до этого, стало почти белым — как бумага. Я видела, как у неё дрожат пальцы.

— Мама перед смертью бредила, — сказала она наконец, и голос её упал почти до шёпота. — Последние недели... она то узнавала меня, то нет. Иногда говорила бессвязное. Какие-то обрывки. Пожар. Крики. «Бежать, бежать...» Я не обращала внимания — врачи сказали, это нормально перед концом, мозг перебирает старые воспоминания...

Она замолчала. Я ждала.

— Я не знаю, что случилось в 1973 году, — сказала Вера. — Мама никогда не рассказывала. А я не спрашивала.

— Почему?

— Потому что у каждого человека есть право на тайну, — Вера посмотрела на меня — впервые за весь разговор прямо в глаза. — Разве нет?

Я не ответила. Потому что согласиться означало бы завершить разговор, а не согласиться — поссориться. И то, и другое было невыгодно.

— Валентина Ковригина, — сказала я вместо этого. — Вы знали её?

И снова — та же реакция. Не вздрагивание, нет — Вера уже подготовилась. Но я увидела, как напряглись её плечи. Как пальцы ещё сильнее сжались. Как она чуть подалась назад, как будто хотела оказаться подальше от вопроса.

— Да, — сказала она. — Она приходила в музей. Я помогала ей с архивами.

— Что она искала?

— Разное. — Вера пожала плечами. Этот жест был почти естественным — настолько, что я ему не поверила. — Старые дома. Рецепты. Она собиралась писать книгу о варенье — амбициозный проект. Вот и ходила по архивам, собирала материал.

Слишком обыденно. Слишком спокойно для женщины, которая только что чуть не выронила ложку при упоминании 1973 года. Слишком гладко для женщины, чью знакомую нашли мёртвой.

— Вы не спросили, как она умерла, — сказала я.

Вера замерла. Прошло несколько секунд — и она медленно, очень медленно подняла на меня глаза.

— А разве это важно? — спросила она. — Мёртвому уже всё равно, отчего он умер.

Я смотрела на неё. Что-то в её лице изменилось — не выражение, а то, что под ним. Словно на дне колодца, очень глубоко, мелькнуло что-то тёмное. И тут же исчезло. Вера снова стала тихой, вежливой, «никакой».

— Извините, — сказала она, вставая. — Мне нужно принять лекарство. Сердце.

— Конечно.

Вера проводила меня до калитки. Мы шли по короткой дорожке, выложенной гравием, — гравий шуршал под ногами, сухо и резко. Во дворе пахло прелой листвой и осенней сыростью. Смеркалось. Небо на западе ещё светилось последней оранжевой полосой — как тонкая долька от мандарина. На востоке уже сгущались полноценные сумерки.

У калитки я остановилась.

— Вера Семёновна, — сказала я, — что именно Валентина Петровна искала в архивах? Кроме рецептов?

Вера посмотрела на меня. Её взгляд был странным — не враждебным, не испуганным, а каким-то отсутствующим. Как будто она смотрела сквозь меня, на что-то за моей спиной. Или на что-то внутри себя.

— Старые дома, — повторила она. — И рецепты. Больше ничего.

— Вы уверены?

— Уверена. А теперь извините. — Она взялась за калитку. — Мне действительно нужно принять лекарство.

Калитка закрылась. Скрипнула. Щеколда звякнула.

Я осталась на улице одна. Садовая улица была пуста — ни людей, ни машин, только фонарь на углу мигал жёлтым. Из соседнего двора пахло печным дымом. Где-то залаяла собака и умолкла. Тишина была плотной, как сироп.

Я стояла и смотрела на закрытую калитку. Зелёная краска, облупившаяся на углах. Рябина за забором — красные гроздья на фоне серого дома. И ощущение — странное, физическое, — что меня только что очень вежливо выставили. Я сунула в рот дольку лимона, мысленную, — потому что вкус у этого разговора был кислый.

Вера знает больше. Это было ясно. Но почему она молчит? Что такого страшного в 1973 годе, что нельзя рассказать даже теперь, когда все участники, кроме неё, мертвы?

Я шла по Садовой улице обратно к центру. Под ногами хрустели листья. Холодный ветер с Волги забирался под воротник. Я думала о том, как много в этом городе молчания. Оно лежит тут слоями, как листья под ногами, — каждый год новый слой, и под ним старые, спрессованные, мёртвые. И никто не знает, что там, под ними.

С набережной всё ещё доносился шум — подготовка к фестивалю продолжалась, несмотря ни на что. Смерть участницы не отменила «Волжские закатки». Мила Дроздова приняла решение продолжать — «в память о Валентине Петровне», как она объявила всем сегодня утром. Я подозревала, что «память» была здесь не единственной причиной. Фестиваль стоил денег, усилий, нервов. Закрыть его значило признать поражение.

Я свернула к фестивальному штабу — небольшому домику рядом с набережной, где обычно размещался пункт проката лодок. Сейчас здесь кипела работа: на стенах висели схемы расстановки столов, на доске маркером были записаны имена участниц, на подоконнике стояли коробки с грамотами и призами.

Мила сидела за столом, уткнувшись в бумаги. Её лицо было измученным, но решительным — лицо человека, который поставил всё на кон и не может проиграть.

— Полина Сергеевна! — она подняла голову. — Хорошо, что вы здесь. У нас ЧП.

— Какое?

— Сейчас узнаете, — Мила кивнула в сторону угла комнаты.

Там, в окружении нескольких участниц, стояла Тамара Белкина. Она была в своём репертуаре — в ярко-малиновом платье, с высокой причёской, с руками, упёртыми в бока. Лицо раскраснелось от возбуждения. Голос — на полную громкость.

— Ну теперь-то я точно выиграю! — сказала Тамара.

В комнате наступила тишина. Такая тишина, какая бывает только в дурных снах, — полная, мёртвая, когда все замирают и смотрят на тебя. Кто-то выронил авторучку. Мила застыла с открытым ртом. Фаина, стоявшая в дверях, медленно перекрестилась.

Тамара осознала, что сказала, примерно через пять секунд. Её рот открылся, потом закрылся, на лице отразилась паника.

— Я не в том смысле! — воскликнула она. — Я имела в виду, что... ну... конкуренток стало меньше! То есть... нет, не так! Я не хотела сказать, что я рада её смерти! Я вообще не рада! Я просто... я всегда была вторая, а теперь...

— Теперь вы первая подозреваемая, — сказала я. Все головы повернулись в мою сторону.

— Что?! — Тамара побледнела — насколько это было возможно при её румяном цвете лица. — Я подозреваемая? Почему?

— Потому что только что вы публично заявили, что рады смерти конкурентки, — сказала Фаина. — Я ничего не говорю, но... — она развела руками, — тут и говорить нечего.