Малиновое варенье с горчинкой - Калинина Вера - Страница 6

Жизнь шла вперёд невозмутимо, как Волга.

Я мыла таз и думала про гостей.

Дима. Нервный, задолжавший — Диме было не до тонких игр. Его ссора с дядей могла быть настоящей ссорой, а не прикрытием.

Бергман. Конкурент, опытный делец, не стал бы раньше времени признавать знакомство — а признал. Зачем? Потому что знал, что иначе не отвертеться.

Лена. Молчаливая и печальная. Знала погибшего. Как? Почему приехала именно сюда?

Марина. Вот это была самая интересная история. Марина была правильной везде — в словах, в выражении лица, в том, как она реагировала на шок. Слишком правильной.

«Помешивай осторожно», — говорила я себе. — «С этой Мариной — помешивать осторожно.»

Антон пришёл во второй половине дня — снова по делам лестницы, которую он так и не починил вчера. Протиснулся мимо полицейского у двери («работаю здесь»), поднялся на второй этаж, осмотрел пятую ступеньку.

Я поднялась за ним.

— Видел что-то утром? — спросила я вполголоса.

— Что именно?

— Когда уходил вчера ночью.

Антон взял ступеньку руками, чуть нажал, почувствовал, где гнилая доска.

— Видел свет в окне третьего номера, — сказал он. — Когда уходил. Примерно в десять.

— Горел свет?

— Горел и шторы были открыты. Кто-то стоял у окна. Мужчина.

Сизов.

— Больше ничего?

— На набережной — мужчина курил. Молодой. Тёмная куртка.

Дима. Сказал, что гулял по набережной.

— Часов не смотрел?

— В половине десятого ушёл.

Антон начал откручивать ступеньку. Руки у него были хорошие — крепкие, аккуратные, с мозолями в правильных местах. Руки человека, который привык работать.

— Ещё кое-что, — сказал он, не поднимая взгляда. — Чертёж.

— Что с ним?

— Я его сравнил на днях. С планом дома. Это план подвала «Рябинового двора». С пометками. Там что-то указано — угол у восточной стены. Не знаю, что, пометки неразборчивые. Но — тайник. Или что-то похожее.

Я стояла и смотрела на него.

— И никто, кроме тебя, об этом не знает?

— Ты. Я. — Пауза. — Может, тот, кто спрятал чертёж в стену три поколения назад.

Я прислонилась к стене коридора. Посмотрела на дверь номера три — опечатанную, с полицейской лентой.

Сизов искал что-то в «Рябиновом дворе». Бергман тоже — иначе зачем притворяться незнакомым?

И теперь Антон говорит про тайник в подвале.

«Варенье загустело», — подумала я невпопад. — «Слишком много ингредиентов сразу.»

— Антон, — сказала я, — никому пока не говори про чертёж.

— Я и так ни с кем не разговариваю, — ответил он, откручивая ещё один шуруп.

Это была правда. Антон разговаривал очень мало. Это было одновременно его достоинством и загадкой.

Обрывок записки я нашла вечером.

Убиралась в кухне — подметала, двигала скамьи, — и увидела под столом скомканный клочок бумаги. Поднять, не думая. Развернуть.

«...знаю, что у тебя. Встретимся в полночь.»

Остальная часть — оторвана. Почерк аккуратный, быстрый, явно женский. Чернила — синяя ручка.

Я стояла с этим клочком и думала: кто мог написать? Когда? Кому?

«Встретимся в полночь».

А в полночь — или около того — кто-то ходил по коридору и стучал в номер три.

Я вложила записку в маленький пластиковый пакет для еды — первое, что нашлось, — и утром отдала Костину.

— Где нашли?

— Под столом на кухне. Вечером, при уборке.

Костин взял пакет, посмотрел сквозь пластик.

— Почерк женский, — сказала я.

— Вижу. — Он сложил пакет в свой портфель. — Полина Сергеевна.

— Да?

— Вы не должны были поднимать это без меня.

— Я знаю. Прошу прощения.

— Но хорошо, что сохранили.

Пауза. Это было что-то вроде комплимента — в характерном Костином стиле.

— Продолжайте убираться, — добавил он. — Только медленнее.

Ночью я спала лучше — или просто устала настолько, что стало не до тревог.

Тимофей лежал у меня в ногах, тёплый и тяжёлый, как живая грелка.

Завтра придётся разговаривать с гостями. По-настоящему разговаривать — не «добрый день, как ваш номер», а задавать вопросы, которые неудобны. Я не следователь. Я хозяйка гостевого дома.

Но хозяйка гостевого дома знает кое-что, чего не знает следователь: что варенье на полке стояло не на том месте. Что Тимофей зарычал на Бергмана при первой встрече — Тимофей не зарычал бы просто так. Что Лена смотрела на Сизова на ужине — так, как смотрят на того, кого хорошо знали.

Я закрыла глаза.

Дом скрипел — привычно, по-своему. Старые балки, рябина задевает ставень при ветре. «Рябиновый двор» говорил, если умел слушать.

«Помешивай медленно», — сказала я себе. — «Дай ингредиентам раскрыться.»

Глава 4. Обрывок правды

В городской библиотеке всегда пахнет определённым образом. Не просто старыми книгами — хотя и ими тоже. Скорее — временем. Временем, которое никуда не торопится и разрешает тебе не торопиться тоже.

Надя ждала меня в читальном зале. Открыла дверь ещё до того, как я дошла до крыльца — видела из окна. Надя всегда видела из окна. Библиотека Нади была как сторожевая башня: высокие окна на три стороны, вид на набережную, рынок и часть площади.

— Заходи, — сказала она. — Чайник уже.

Надя Светлакова, тридцать семь лет. Небольшая, тихая, с прямыми тёмными волосами до плеч и очками, которые она постоянно снимала и снова надевала, когда думала. Библиотекарь от бога. Знала фонды наизусть, помнила историю каждой книги, включая историю предыдущих читателей — не из сплетничества, а потому что людей любила.

Была моей лучшей подругой в Тихоречье. Собственно, единственной настоящей подругой. Это, впрочем, говорило скорее о качестве, чем о количестве.

— Костин уже имел честь? — спросила она, ставя передо мной кружку с травяным чаем.

— Утром. Рассказала всё, что знала.

— Хорошо. — Она устроилась напротив, тоже с кружкой, взяла карандаш — Надя любила думать с карандашом в руке. — Значит, так: отравление. Коньяк почти наверняка. Яд добавил кто-то из гостей, потому что внешних следов проникновения нет и вообще — маленький городок, посторонний человек был бы замечен.

— Именно.

— Убийца знал Сизова. Знал его распорядок. Знал, что он пьёт коньяк вечером.

— Откуда ты знаешь, что он пил вечером?

Надя чуть улыбнулась:

— Потому что это логично. Человек приехал в гостевой дом с бутылкой коньяка. У него вечером встреча. Он выпил сам — или угостил гостя.

— Или гость угостил его.

— Это интереснее. Кто пришёл с коньяком?

Я сделала глоток чая — смородиновый, кисловатый, Надин любимый.

— Не знаю. Это как раз я и хочу понять.

Надя взяла карандаш, нарисовала на листе несколько кружочков. Имена. Потом линии между ними.

— Сизов искал что-то в Тихоречье, — сказала я.

— Откуда ты знаешь?

— Дима скажет. Завтра поговорю с ним обстоятельно. Сизов сам упомянул «историческое место», когда первый раз увидел дом. Не каждый турист так говорит.

— Хорошо. Допустим. — Надя нарисовала ещё что-то. — Бергман — конкурент. Они знакомы, сделали вид, что нет. Зачем?

— Чтобы полиция не сразу связала.

— Не сразу связала что?

— Вот именно.

Мы помолчали. На улице, за окном, прошёл Степаныч с вёдрами — к реке, как обычно. Прошёл и исчез за углом. Небо было июльским — синим до звона.

— Думаешь, это Бергман? — спросила Надя.

— Не знаю. Бергман держался уверенно. Слишком уверенно для виновного.

— Или слишком уверенно, чтобы казаться невиновным.

— Это как у Агаты Кристи, — сказала я.

Надя укоризненно посмотрела:

— У Агаты Кристи — убийца тот, кого меньше всего подозревают. Кто у тебя меньше всего подозрителен?

— Лена, — ответила я не задумываясь. — Тихая, явно переживает, скорее жертва, чем злодей. Но при этом...

— При этом?