Малиновое варенье с горчинкой - Калинина Вера - Страница 5

— Это ненормально — хорошо себя чувствовать, когда у тебя труп, — с подозрением сказала мама.

— Мама.

— Хорошо, хорошо. Слушай, я могу приехать. Помочь. Я испеку пирогов. И посмотрю на гостей.

— Ты не будешь смотреть на гостей.

— Полиночка, я просто...

— Мама, — мягко, но твёрдо. — Я позвоню вечером. Обязательно. Всё хорошо.

Я повесила трубку. Тимофей посмотрел на меня с подоконника — с тем выражением, которое можно прочитать как «сочувствие» или «я бы тоже перезванивать не стал», в зависимости от настроения.

— Не суди, — сказала я ему. — У тебя мамы нет.

Тимофей зевнул.

Пока Костин беседовал с гостями поочерёдно в гостиной — я слышала голоса за закрытой дверью, — мне оставалось только варить варенье и думать.

Размышления протекали параллельно помешиванию. Это было удобно.

Итак. Вчера вечером у нас было шесть человек: Сизов, Дима, Бергман, Марина, Лена и — ненадолго — Антон. Антон ушёл до половины десятого, я точно знала, потому что сама закрыла за ним дверь.

В ночи — шаги, стук в номер три. Голоса.

Кто-то пришёл к Сизову.

А потом заглянул на кухню. Зачем? Попить воды? Или убедиться, что никого нет, пока он выходил из номера?

И переставил банку варенья — нечаянно, задев в темноте.

Я сняла пенку с варенья, подержала ложку над тазом. Пена была лёгкая, почти прозрачная. «Снять пенку — добраться до сути», — думала я. — «А здесь пены много. Сначала снять всё лишнее. Слой за слоем — как бабушка говорила: хорошее варенье — это терпение. А тайны купца Рябинина ждали своего часа сто тридцать лет. Ещё немного подождут.»

Сизов что-то искал в Тихоречье. Он знал Бергмана, но притворился, что нет. С Леной было что-то личное.

Что-то личное было и у убийцы.

Потому что случайный человек не убивает так — тихо, в ночи, ядом в коньяк. Это требовало и подготовки, и знания цели. Убийца знал Сизова.

Вопрос: кто из гостей знал его?

Когда Фаина зашла в половине двенадцатого — а она зашла, конечно, потому что Фаина не могла не зайти, — я была уже на второй банке.

Фаина Аркадьевна пролезла через полуоткрытую дверь, огляделась, убедилась, что полицейских рядом нет, и немедленно подошла к плите.

— Запах хороший, — сказала она одобрительно. — Хотя и повод плохой.

— Варенье всегда вовремя, — ответила я.

— Истинная правда. Так. — Она понизила голос. — Я тебе ничего не говорю.

— Конечно.

— Но ты должна знать. — Ещё тише. — Этот твой покойник. Сизов. Я их видела вчера вечером. Его и Зубова. На набережной.

— Зубова? — Геннадий Палыч Зубов, глава местной администрации. — Когда?

— Часов в восемь. Ещё до ужина у тебя. Они разговаривали у лавочки у пристани. Не мирно разговаривали. То есть — тихо, но нехорошо. Я видела, что Зубов злился.

— Ты слышала, о чём?

Фаина обиделась:

— Полина, они были у пристани, а я на набережной. Далеко.

— Понятно.

— Но Зубов потом ушёл быстро. Очень быстро. И оглядывался.

Я помешивала варенье и думала: Зубов — чиновник. Что ему нужно от московского антиквара? Или что нужно антиквару от чиновника?

— Ты Костину рассказала?

— Зачем мне со следствием дело иметь? — Фаина сделала лицо оскорблённого достоинства. — Я тебе говорю. Ты разберёшься.

Это прозвучало как само собой разумеющееся. Как будто «разобраться» — часть моей должностной инструкции хозяйки гостевого дома. Наряду с приёмом гостей и варкой варенья.

— Фаина Аркадьевна, — сказала я, — я не следователь.

— Конечно, — согласилась Фаина. — А вареньем угостишь?

К полудню Костин побеседовал со всеми, кроме меня. Ко мне вышел последним — тяжело опустился на скамью у длинного стола, принял кофе и посмотрел в пространство.

— Ну? — спросила я.

— Ну, — повторил он без выражения.

— Вы можете сказать мне хотя бы что-нибудь?

— Могу сказать, что у всех были мотивы не любить покойного. — Отхлебнул кофе. — И что все уверяют, что не убивали его.

— Это было ожидаемо.

— Бергман признал знакомство с Сизовым через полчаса после начала разговора. Деловые конкуренты. Не любили друг друга.

— Я заметила, что они знакомы.

Костин посмотрел на меня.

— Когда?

— Вчера вечером, при знакомстве. Секунда напряжения. Они оба сделали вид, что встречаются впервые, но это было неловко.

Он ещё раз посмотрел — внимательнее. Потом записал.

— Юноша — племянник. Говорит, что был в ссоре с дядей. Вечером поспорили.

— Фаина слышала.

— Знаю. Сказал сам, до того, как я спросил. Это хорошо — или плохо?

— Хорошо, — сказала я. — Если виноват — не признаётся добровольно.

— Возможно. А возможно — знает, что Фаина слышала и решил опередить.

— Это тоже возможно.

Мы помолчали. За окном Дима опять курил у рябины. Марина вернулась к своей книге — или к тому, что изображала книгу. Лена не выходила из номера с утра.

— Костин, — сказала я. — Мне нужно вам кое-что рассказать.

— Рассказывайте.

Я рассказала про встречу Сизова и Зубова вечером. Не про Фаину — она просила не называть её имени, — просто «один из местных жителей сообщил». Костин записал, сделал отдельную пометку.

— Зубов здесь. Уже, — сказал он коротко.

— Уже приехал?

— Двадцать минут назад. Ждёт в гостиной. — Не без юмора. — Пришёл «помочь».

Геннадий Палыч Зубов был человеком «при должности» в том смысле, что должность его определяла. Ходил он, как ходит должность. Говорил, как говорит должность. Даже пиджак носил так, будто пиджак выдан вместе с мандатом.

Я принесла ему кофе — он попросил по-хозяйски, не дожидаясь предложения — и вежливо остановилась у буфета, изображая «здесь есть мне дело».

— Значит, несчастный случай? — говорил Зубов Костину.

— Мы ещё выясняем, — ответил Костин.

— Понятно, понятно. Плохое дело. У нас турсезон. Город и так не очень, а тут ещё...

— Геннадий Павлович, мне нужно задать вам несколько вопросов.

— Мне? — Зубов засмеялся чуть-чуть слишком легко. — Я же здесь не жил.

— Тем не менее. Вы были знакомы с Игорем Сизовым?

Пауза. Крошечная — но я видела.

— Мельком. Он приезжал по туристическим вопросам.

— Вы встречались с ним вчера вечером на набережной.

— Встречались? — Пауза снова. — Может быть, кивнули. Он гулял, я гулял.

— У лавочки у пристани. Около восьми. — Костин говорил ровно. — Разговор занял несколько минут.

Зубов отхлебнул кофе.

— Если вам так говорит следствие — я не буду спорить. Обменялись парой слов. О погоде, о реке. Ничего особенного.

— О чём именно?

— Не помню дословно. Ни о чём конкретном.

— С кем-то разговаривать «ни о чём конкретном» у пристани вечером — это не ваш стиль, Геннадий Павлович, — сказал Костин. — Вы человек занятой.

Зубов поставил чашку.

— Виталий Петрович, — он перешёл на другой тон — доверительный, «между нами», — не нужно из этого делать дело. Человек умер, это трагедия. Но я здесь ни при чём.

— Я не утверждаю обратного. Просто уточняю.

— Уточнили. — Зубов встал, одёрнул пиджак. — Если понадоблюсь — вы знаете, где я. Полина Сергеевна, — кивнул мне с улыбкой, — прекрасное варенье у вас в прошлом году было. Жена покупала.

— Пожалуйста, — ответила я.

Он ушёл. Тимофей, сидевший в углу на старом кресле, проводил его взглядом. Потом посмотрел на меня. Потом отвернулся — с таким видом, будто Зубов был недостоин дальнейшего внимания.

— Что думаешь, Тимоша? — тихо спросила я.

Тимофей не ответил, но ушки встали.

Второй таз варенья я поставила остывать около трёх.

Кухня пахла малиной — густо, тепло, по-летнему. В распахнутые окна залетал ветер с Волги. На другом берегу, в Заречье, блеяла чья-то коза. Воробьи дрались за хлебную крошку на подоконнике.