Девочка с веслом, или личный друг домового (СИ) - "Сербский" - Страница 13

— Соль… Да когда это было⁈ — возмутился мужичок. — Злой наговор.

— Люди врать не будут, — отрезала Настя. И продолжила гнуть свою линию. — Если не Зина, тогда как тебя зовут?

— Ну, скажем, Клим, — мужичок хитро прищурил левы глаз.

— Сложное имя, — удивилась Настя. — Так разве бывает — «Нускажемклим»?

Домовой чихнул, сметая со щеки серое пятнышко паутины.

— Бездомные мы, — он сделал вид, что потупился.

Мне этот маневр понравился — от прямого вопроса он ловко ушел. Более того, мужичок сбил Настю с мысли встречным замечанием:

— И вообще: не Бабай хватает за бочок, а волчок.

Слегка поразмыслив, я выдал Насте спойлер:

— Понимаешь, нельзя домовому свое настоящее имя говорить вслух. Тем более, кому ни попадя. Зная правильные слова, любого домового можно подчинить.

— Как это?

— Заставить делать что хочешь, — вздохнул я. — Это как рабство у американцев.

— Но это же плохо!

— Вот и он так считает. Так что пусть пока будет Клим. Но нам пора идти… Обед стынет.

— Значит так, — говоря вслух, Настя применила деловой тон Нины Ивановны. — Сейчас мне некогда, дома человек голодный лежит. А потом мы чего-нибудь придумаем. Сиди тут, никуда не уходи. На вот пока конфету.

— Это мне? — поразился мужичок, покрываясь стыдливым румянцем.

— Бери-бери, — Настя руку не опускала, пока он аккуратным жестом не принял подарок. — Ириска хорошая, долгоиграющая.

Глава одиннадцатая, в которой Эники-Бэники ели вареники

Мой прогноз насчет щедрых порций оправдался полностью: поварихи офицерской столовой наполняли судки с лихвой, реально наваливая на троих. И каждый раз сверх нормы добавляли чего-нибудь вкусненького. То пирожков с черникой, то кусочек торта, то варенья из лесных ягод. Сегодня нам перепала пачка индийского чая «со слоном», лимон и кулек сахара. Не кускового колотого рафинада, а ровные красивые кубики «прессованного».

Такой сахар, в хрустящей ресторанной упаковке по два кусочка, подают в поезде. Его приносит проводник, вместе со стаканами в узорных подстаканниках. Настоящее лакомство, которое очень вкусно закинуть за щеку просто так, без чая. Помнится, когда вышел на пенсию, на такой сахар мне было удобно капать валидол.

— Тьфу, — мысленно сплюнул я при этом воспоминании. — Что глупости в голову лезут? Слава богу, девочке такие вещи пока знать не обязательно. До валидола на сахаре еще надо дожить, и не всем людям это требуется.

Что касается обедов (и ужинов тоже), то нам они доставались не из общего котла. Слишком уж хороши… Так готовят себе, или для начальства. И все эти гастрономические чудеса нам принесла ложь. Белая ложь, как называют вранье во благо. На эту тему мне пришлось провести трудную беседу с ребенком — о правде и неправде. Например, стоит ли прямо отвечать на вопросы. Что такое ложь во имя спасенья. Чем отличается ложь от утаивания. На примере тяжелобольного человека мы разобрали, что важнее — скрыть горькую правду, или выложить ему все как есть. В каких случаях следует говорить только часть правды, а где лучше и промолчать.

А если врать, так в одном случае — когда честный ответ принесет нам явный вред. Причем гнать пургу надо с сугубо честными глазами, иначе все труды пойдут насмарку. Непростая это штука, технично соврать… Стоит подумать. А ведь есть еще «деликатная ложь», вроде комплимента некрасивой женщине. Феномен «детской лжи» мы решили разобрать позже, когда найдется свежий пример для анализа.

А пока мне пришло подтверждение, что под влиянием обстоятельств люди меняются. В этом смысле Настя не стала исключением — последние дни она вела себя очень по-хозяйски. Ничего не поделаешь, Катина болезнь заставила девочку захватить роль лидера. Она сама мыла полы, делала болящей перевязку ноги и следила, чтобы та вовремя кушала. Вот и сейчас, накрыв на стол, Настя проворчала тоном вредной бабушки:

— Катя! Ну сколько можно ждать? Стынет же.

За обедом Настя нетерпеливо подпрыгивала и, кажется, пританцовывала. Ей не терпелось получить ответы на все свои вопросы. Мне даже пришлось цыкнуть слегка, чтобы унять эту юлу. На все вызовы времени у меня существовал один ответ, проверенный жизнью: война войной, а обед по расписанию. Прием пищи — процесс сокровенный, он требует внимания исключительно к себе.

Под моим давлением (все разговоры после обеда!) Настя умяла все. И гороховый суп с ребрышками, и рисовую кашу с подливкой, и земляничный компот. Потом Катя ускакала к себе на диван, а Настя взялась мыть посуду и советоваться со мной.

— Жалко домового, — начала она издалека. — Сидит один-одинехонек под крыльцом… И никто его не любит. И дома у него нет.

— Ну, у тебя тоже дома нет, — осторожно напомнил я. — А кто тебя любит и жалеет?

— Со мной все понятно. В детском доме живут сироты, тут нечего сказать, — отмахнувшись от скользкой темы, Настя начала подводить меня к нужной мысли: — Вот посмотри, мы живем у Кати. А в казарме полно свободных коек! Моя тоже пустует.

— И что?

— А постелем чистое белье, и пусть он пока там поживет.

— «Пока» — это сколько?

— Ну, пока все не образуется.

В разговоре с трудным собеседником нельзя сразу возражать. Лучше всего применять обороты вроде «Конечно, во многом вы правы. Это так, но…».

— Может быть, — заметил я. — Только не забывай, что детдом закрыт на замок. Один раз ты попросишь у Кати ключ, типа что-то там забыла, другой раз… А потом возникнут ненужные вопросы. Что отвечать станешь?

— Кате врать нехорошо, — согласилась она. — А может, в угольном сарае ему пожить пока? Возьмем старый ватник, положим его на полку?

— А чем угольный сарай лучше крыльца? — резонно возразил я. — Не знаю, не знаю.

Остатки обеда, переложенные в солдатские алюминиевые миски, мы вынесли в сад. Под сосной был устроен навес, а под ним летний столик со скамейкой, весьма славное затененное место. В ожидании трапезы ворона уже важно расхаживала по тропинке. Она делала вид, что крайне увлечена своей прогулкой. Выставив тарелки на стол, Настя отошла в сторону, и ворона тут же взлетела на стол.

Настя скорбно поджала губы:

— Давно ждешь? Задержались, извини. Тут такое дело — мы домового встретили. Ну, у избы. Там, где ты на столбе сидишь постоянно.

Ворона прекратила перебирать мясо в рисовой каше, и искоса уставилась на Настю черным глазом. Нижняя часть клюва у нее отпала.

Занятая еще одним делом, Настя не обратила внимания на странную реакцию — девочка крошила ломоть хлеба. А потом пошла к угольному сараю, на стенке которого мы устроили кормушку для воробьев. Пока девочка высыпала крошеный хлеб, ворона очнулась. Она буркнула чего-то, встрепенулась, и продолжила процесс питания.

— А что это там блестит на столе? — поинтересовался я.

Мы вернулись. С краю стола лежали две сережки. Одна золотая, с крохотным голубым камнем, похожим на топаз. А вторая выглядела резным колечком, украшенным тремя подвесками в виде косичек из тонкой крученой проволоки. Скорее всего, темное серебро. Красивые висюльки, только почему непарные?

— Катя забыла, наверно, — пробормотала Настя, подбирая серьги.

Бросив кашу, ворона увлеченно занималась гороховым супом. Обычно птица к себе не подпускала, отпрыгивая в сторону при нарушении личного пространства. Но суп, видимо, оказался слишком хорош, вошла во вкус пташка. За эти дни она неплохо откормилась — черные перья блестели, а живот чуть ли не волочился по земле.

Разглядев сережки со всех сторон, Настя потыкала в них пальчиком. А затем направилась в дом. Здесь царила тишина и благодушие — задравши больную ногу на спинку дивана, Катя читала книжку. И сожаление о прерванном чтении сразу сменилось интересом, когда Настя разжала ладошку:

— Твои?

— У меня есть серьги, — воспитательница прищурила зеленые глаза. — Но они другие. Настя, это не мои вещи.

— А тогда чьи?