Смоленское лето (СИ) - Градов Константин - Страница 6

По двору прошли тяжёлые шаги — не солдатские, не санитарские, другие. Шли уверенно, с короткой остановкой у входа — человек вытер сапоги о подножку крыльца. Полог отодвинули широкой ладонью, не осторожно.

Вошёл крупный, плотный человек в командирской гимнастёрке. Широкое лицо, седеющие тёмные волосы, зачёсанные назад. На петлицах — звёзды комиссара, четыре штуки в ряд, как положено батальонному. Пахло от него пылью, бензином и полынью — дорогой.

— Соколов? — спросил он низким голосом. — Так точно. — Бурцев. Дмитрий Захарович. Батальонный комиссар полка. Сиди, сиди.

Он остановился шагах в двух от койки, не подходя ближе, чтобы не нависать. Сложил руки в замок перед собой — не на груди, а пониже, на уровне пояса. Оглядел меня — руку, лицо, повязку, планшет под подушкой, — оглядел коротко, одним движением глаз.

— Живой, вижу. Хорошо. Трофимов велел передать: ждёт. Завтра пришлём машину, если Соломин отпустит. Отпустит? — Сказал — два-три дня, товарищ батальонный комиссар. — Вот и хорошо. Значит, завтра. — Он помолчал, глядя мимо меня на пустую койку со сложенной простынёй. — В полку — как везде. Потери. Тебя считали за невернувшегося. Теперь — вернулся. Это уже кое-что.

Достал из нагрудного кармана сложенную бумажку, взглянул на неё, убрал обратно.

— Отдыхай до утра. Машина — в девять.

Развернулся, пошёл к выходу. У полога остановился. Не обернулся — говорил в парусину:

— Беляев тебя помнит. Трофимов тоже. Это я на всякий случай. — И вышел.

Я сидел на койке и думал о том, что завтра в девять за мной придёт полуторка и повезёт меня в полк, в котором меня «помнят». Там меня ждёт человек по имени Трофимов, которого я никогда не видел. И человек по имени Беляев, Виктор Степанович — отчество я теперь знал твёрдо, — которого я тоже никогда не видел.

Солнце уже садилось. Парусина палатки жёлтая изнутри, и край полога шевелился.

Я взял блокнот Алексея и раскрыл его на первой странице.

Полуторка пришла без четверти девять — раньше срока. Шофёр был не тот, что вёз меня в санчасть; этот был молодой, скуластый, в выгоревшей пилотке набекрень, с лицом человека, который не спал вторые сутки.

Дуся вышла на крыльцо вместе со мной, придержала полог санитарной палатки, чтобы не зацепил повязку. На груди у неё всё та же запотевшая косынка, в руках — свёрток с чистой марлей и склянкой йода.

— Возьмите, товарищ лейтенант. На неделю хватит, если перевязывать раз в день. Не поплывите теперь, поняли?

Поняла она это про себя — что, если поплыву, сама приехать не сможет.

— Понял, Дуся. Спасибо.

Она махнула рукой не мне, а грузовику — мол, ладно, забирайте. Я перекинул левой рукой планшет через плечо, придерживая правую под рубашкой, и забрался в кабину. Шофёр захлопнул дверцу, дал газу.

Ехали лесом. Не сразу — сначала просёлок, потом большак, потом снова просёлок и какой-то отворот, на который сворачиваешь, если знаешь. Я не знал. Я разглядывал в окошко ёлки, берёзы, пыльную колею; пыль в кабину набивалась через щель у двери, оседала на моих коленях ровным серым. Шофёр был немногословен, ехал быстро. Левое ухо моё гудело тонкой ниткой; правое ловило мотор.

Аэродром начался без объявления — лес расступился, и стало вдруг видно: длинная утоптанная полоса в ложбине, по краям — землянки, накрытые ветками, машины под маскировочными сетями стояли по капонирам, между ними — палатки и навесы из плащ-палаток. Наверху между двумя соснами кто-то натянул верёвку, и на верёвке висело солдатское бельё — грубое, серое, с заплатами. Где-то слева, за капонирами, кто-то прострелил очередь из винтовки — короткую, в три патрона, как бьют не на бой, а пристреливая.

Пахло свежо нагретой смолой, керосином и чем-то железным, едким, что бывает в любом месте, где работает мотор. Из ближнего капонира доносился ровный гулкий перестук молотка по железу, потом разговор приглушёнными голосами, потом снова молоток. У одного из навесов сидели двое в гимнастёрках без поясов и чистили оружие, разложив части на расстеленной плащ-палатке. На меня ни тот ни другой не обернулись.

Полуторка встала у крайнего капонира. Шофёр мотнул головой в сторону: «Тебя там. Топай.»

Я выбрался — левой рукой, цепляясь за ручку, ноги встали в пыль мягко. Полуторка уехала, не прощаясь.

К капониру, у которого я стоял, шёл человек.

Он шёл не торопясь, обтирая ладони ветошью — масляной, с чёрным следом по кромке. Среднего роста, плотный, в гимнастёрке без знаков ордена, рукава до локтей. На голове старая пилотка, надетая ровно. Усы — короткие, с проседью. Лицо обветренное, с двумя глубокими складками у рта. Лет ему было сорок, может, чуть больше. Не лётный возраст. Земляной.

Подошёл, остановился в двух шагах. Глядеть он умел не разглядывая — оценил один раз, отложил.

— Старшина Прокопенко, — представился ровно. — С возвращением, товарищ командир.

Я встал, как стоят перед старшим, хотя по званию мы шли в обратном порядке.

— Здравствуйте, старшина. — Машина ваша — «двойка» — сгорела. Новая пришла позавчера, седьмой бортовой. Будем летать? — Будем.

Это было правильное «будем» — то самое, которое от лётчика ждёт техник, когда машину собрали и поставили в строй, и теперь её нужно отдать в руки тому, кто за неё отвечает в воздухе. Прокопенко это «будем» услышал.

— Тогда пройдёмте, посмотрите. Не торопясь. У вас ещё час до командира.

Машина стояла под маскировочной сетью, чуть в стороне от других, в своём капонире — выкопанная в склоне ложбины ниша из земли, обложенная по краям горбылём. Семёрка была свежая, краска ещё не выгорела, винт чистый. Сетка лежала по верху, прижатая ветками. На фюзеляже — звёзды и бортовой «7», белый, по тёмно-зелёному.

Прокопенко обошёл машину спокойно, как обходят свой огород. Заглянул под крыло, тронул ладонью кромку у щитка, провёл вдоль стыка обшивки. Что-то увидел, чего не должно было быть, поправил пальцем — мелочь, ничего серьёзного. Потом вернулся ко мне.

— Пробные запуски — три раза. Мотор ровный, тяговый, давление масла чуть выше нормы — прирабатывается. Тяги шасси тугие, я разработаю до пятницы. Ручка газа с люфтом в миллиметр, я обмеряю и подтяну. Прицел у вас — ПБП-один-Б, как и было. Радио — РСИ-три, новое. Будут проверять.

Он замолчал на секунду, оценил, как я слушаю, и продолжил уже тише, на ту половину голоса, которую обычно держат для «между нами»:

— Бронекоробка цела. Заклёпки ровные, стыки я сам проверял до того, как машину поставили в строй. Бронестекло на козырьке — новое, с того же завода, что и у командира. На вашей «двойке», помните, оно по нижней кромке мутнело. На семёрке такого нет. Я вам это говорю, чтобы вы знали машину прежде, чем сядете.

— Знаю, старшина. Спасибо.

Это было всё, что я мог сказать. И этого было довольно.

Он принял это «спасибо» без выражения, делово.

— Идите к командиру. После командира — придёте, я вам кабину покажу под себя. Посадка у вас была своя; рост не поменялся, но всё равно лучше пройтись.

Слово «своя посадка» он сказал так, что я его секунду держал в воздухе. Потом понял: посадка — то, как лётчик садится в кресло, регулирует подножки и упоры, то самое, что у каждого пилота своё, и то, что Прокопенко мне сейчас показывал, было — он Соколова знал. Под этого Соколова он машину уже подгонял раньше, не раз.

— Подойду, — ответил я и пошёл туда, куда он показал движением подбородка, — к землянке, врытой в склон по другую сторону полосы.

Беляев сидел в землянке под керосиновой лампой и читал какую-то бумагу, придерживая её ладонью. Землянка была низкая, потолок из досок и веток, по стенам — нары в два яруса. Посередине стол из ящика, на столе телефонный аппарат полевого типа, с кривой ручкой; в углу печь, не топленная по лету, использовавшаяся как тумба под радиоприёмник. Я кашлянул в полог:

— Соколов, товарищ капитан. Прибыл из санчасти.

Беляев не поднял головы. Дочитал строку, которая у него была под пальцем. Потом поднял глаза.