Смоленское лето (СИ) - Градов Константин - Страница 4

— Как звать? — спросил я. — Меня? Дуся. Евдокия, если по паспорту. Вам чего, Дусю или Евдокию? — Дусю. — Ну вот. Руку дайте.

Села на табурет, взяла мою правую кисть на колено. Разматывала ровно, не дёргая. Где присохло — подливала йодом из бутылька. Я смотрел в сторону и дышал носом.

— Вы когда привезли — думали, поплывёте, — говорила она между делом, не поднимая глаз. — Товарищ капитан ещё вчера вечером заходил, стоял. Глядел. Сказал — завтра. Вам повезло, что вчера не разбудили. — Капитан? — С особого отдела. Худенький такой. Сегодня опять придёт, наверное.

Она закончила мотать новую марлю, закрепила скобкой. Протянула мне жестяную кружку с водой. Я выпил двумя глотками.

— Лежите, товарищ лейтенант. Сейчас кашу принесу. — Вышла.

Я сидел на краю койки и рассматривал свои руки. Правая — в марле, от локтя белая. Левая — молодая, с коротко подстриженными ногтями, с жёлтым пятном никотина на большом и указательном. Значит, Соколов курил. Придётся не забыть.

Кузьмин вошёл так же, как стоял тогда у санчасти, — не торопясь, и сразу будто бы уже был здесь давно.

Гимнастёрка застёгнута до горла, петлицы тёмные, аккуратные, с капитанскими знаками. В левой руке — тот же маленький затасканный блокнот. В правой — коробка папирос «Беломор», уже початая. Под мышкой — свёрнутая газета, но он её не разворачивал, только положил на край моей тумбочки.

Сел на табурет у зеркала. Табурет скрипнул один раз и замолчал. Он раскрыл блокнот на чистой странице. Достал карандаш, послюнил кончик, поставил короткую дату цифрой. Потом поднял на меня глаза.

— Как самочувствие, лейтенант? — Терпимо, товарищ капитан. — Голова? — Гудит ещё. Левое ухо плохо. — Ну, говорите медленнее. Если чего не расслышу — переспрошу. Начнём.

Он закурил от спички, положил спичку в жестяную банку, которая появилась у него на колене невесть откуда, и пошёл ровно, как по списку.

— Дата вылета — двадцать восьмое июня. Время — помните? — Около полудня. Точнее не помню. — Задача группы. — Штурмовка немецкой колонны. Район Березины. — Конкретный квадрат? — Не помню, товарищ капитан. Контузия. На карте показал бы, пожалуй, если покажете. — Покажу потом. Сколько машин шло?

Я молчал секунду. Сколько. Откуда мне знать сколько. Я ответил:

— Не помню. — Кто вёл группу? — Не помню, товарищ капитан.

Карандаш ровно двигался по строке. Не останавливался, не замедлялся. Он ставил короткие пометки. Мелкий, бисерный почерк.

— Как попали под огонь? — Зенитки. С северной стороны колонны. Снаряд в моторный отсек, пошёл пожар. — Высота. — Около четырёхсот, когда пробило. Может, ниже. — Пытались тянуть на свою сторону? — Пытался. Мотор тянул с провалами. На третьем-четвёртом сбое понял, что не дотяну, пошёл садиться на первое ровное. — Нашли поле? — Рожь. Восточнее, на глаз. Без леса на посадке. — Шасси выпускали? — Нет. На брюхо. — Закрылки? — Нет. Плашмя, с запасом скорости.

Он кивнул — не мне, карандашу. Карандаш двигался. Я говорил, как читают с листа; про машину и про посадку помнил тело, не голова. Это шло само.

— Фонарь? — Заклинило. Вышел через боковое, правое. Там стекло разбито ещё в воздухе, осколком. — Машину видели после? Горела? — Да. Горела ровно. Столбом. — Документы при вас были. — Да. Планшет, удостоверение в кармане гимнастёрки. Кобура на ремне, клапан застёгнут.

— Кто вас нашёл. — Двое. Сержант и с ним молодой красноармеец. Из охранения, как я понял. — Сержант назвал вам фамилию? — Нет. Я ему назвался, он взглянул в документ, вернул. — Вы ему что сказали. — Что я с горящей машины. Что зенитки — ихние. На этом разговор остановился до полуторки. — До полуторки что говорили. — Ничего, товарищ капитан. Сидели, молчали. Курил с ним самокрутку. Больше ничего. — С местными контактировали? — Нет. — С противником — наземным, воздушным, кем бы то ни было? — Нет.

Пауза. Он сделал две пометки. Потом поднял глаза. В них не было нажима. Была ровная, сквозная внимательность — такая, от которой нельзя спрятаться в сторону, потому что она и в сторону смотрит.

— Вы в полку — с мая. Два месяца. На переучивании на Ил-2. Так? — Так точно. — С кем на земле разговаривали перед вылетом двадцать восьмого?

Я молчал. Пауза стояла, как штиль над морем, — воздух есть, а дыхания нет.

— Не помню, товарищ капитан. Контузия. — Техник, обслуживавший вашу машину. — Не помню фамилии. — Ваш командир эскадрильи — капитан Беляев. Виктор…?

Он не договорил. Ждал.

Я знал, что он ждёт отчество. Я знал, что отчество я должен знать. Это было простое, прямое, святое офицерское знание — отчество своего комэска помнит даже тот, кто вчера выпил. Я это знание не имел.

Секунда шла, как длинная.

— Простите, товарищ капитан. Голова…

— Степанович, — сказал Кузьмин ровно. — Виктор Степанович. Запомните.

Он сделал пометку. Одну. Не подчеркнул, не поставил восклицательного знака, не задержал карандаш дольше обычного — просто пометка, как все прочие. От этого стало холоднее, чем было бы от подчёркивания.

— Ещё пару вопросов, лейтенант. Кто в то утро видел вас на стоянке — из техников, из оружейников, из дежурных? — Не помню, товарищ капитан. Простите. — Письма в планшете ваши? — Мои, товарищ капитан. Домашние, от родных. — Больше ничего в планшете? — Блокнот. Карта. Документы. Карандаш. — Хорошо.

Он закрыл блокнот. Положил карандаш в карман. Пристегнул клапан. Встал. Папиросу раздавил о дно своей жестяной банки — не в пепельницу, не в землю, в свою банку, и банку убрал в планшетную сумку, которую я только сейчас заметил у него на ремне.

— Поправляйтесь. Загляну ещё.

Дошёл до полога. Обернулся на полушаге, уже без блокнота в руке, без карандаша.

— Соколов. Отчество комэска запомнить проще, чем кажется. Это первое, что спрашивают дома. Два месяца — срок. — Пропал за пологом.

Я сидел на койке, правая рука на колене, левая — на планшете, который Дуся положила рядом с подушкой, пока меня допрашивали. Полог ещё раз качнулся от ветра, пропустил коробочку света и закрылся.

Я подумал: ну, командир, первую посадку ты сделал. Вторую — не сделал.

Левая рука сама нашла планшет, провела по клапану, по тиснению. Правая лежала, куда положили, — как чужая собака на коленях. В правом ухе стоял тонкий звон, и звон шёл так, будто за стенкой палатки кто-то протянул проволоку и задел её ногтем, и она звенит, не останавливаясь. Я отдышал три раза носом — долгих, медленных. На третьем выдохе внутри что-то село на место, не туда, куда надо, но хотя бы не плавало.

Кузьмин не давил. Кузьмин не угрожал. Кузьмин ушёл и даже сказал на прощание правильную, почти доброжелательную вещь — «отчество комэска запомнить проще, чем кажется». Это и было страшнее всего. Человек, который заметит и не скажет, — опаснее того, кто закричит. Человек, который запишет одну строку и уйдёт, — втрое опаснее.

Дуся принесла кашу в алюминиевой миске, кусок серого хлеба, кружку кипятка. Поставила на тумбочку. Посмотрела на меня без вопроса, ушла.

Я не мог есть сразу. Сидел. Потом переставил миску себе на колени и съел её, не чувствуя вкуса, левой рукой, медленно. Кипяток выпил двумя глотками, обжёгся. Хлеб оставил на тумбочке на потом. Потом взял планшет.

Открывал левой рукой, правую держал на колене. Клапан застегнут, тиснение на клапане, я его помнил. Внутри — то, что было у лейтенанта Соколова.

Удостоверение личности. Книжка в тёмной обложке, на обложке — серп и молот. Внутри — фотография: худощавое молодое лицо, гладко выбритое, немного напряжённое — какие бывают лица перед фотографом. Соколов Алексей Петрович. Год рождения 1921. Место рождения — село Подлесное Рязанской области. Звание — лейтенант. Дата выдачи удостоверения — апрель 1941. Оренбургская военная авиационная школа пилотов.

Я держал удостоверение дольше, чем нужно, потом аккуратно положил обратно.

Лётная книжка. Тонкая, в серой обложке. Листал левой рукой, прижимая корешок большим пальцем. Училище. Часы на У-2, часы на Р-5, часы на УТ-1 — всё аккуратным чернилом, разной рукой, разных инструкторов. Выпуск. Потом — 147-й ШАП. Начало переучивания на Ил-2. Около двенадцати часов на машине, четыре самостоятельных вылета по кругу. Записи последних дней шли карандашом — обрывочно, коротко: дата, длительность, тип задания, и всё. На двадцать восьмое июня — запись не закончена. Два слова и дата. Дописать было некому.