"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ) - Шимуро Павел - Страница 129

Гул не вернулся. Минута. Пять. Десять.

— Лекарь, — Тарек заговорил тихо, не поворачивая головы. — Ты когда-нибудь думаешь, что мы тут… ну, не одни?

— В лесу?

— Не. Ну, вообще. Вот есть мы наверху — деревня, стены, огород. А под нами вот это — ходы, твари, корни, которые разговаривают. Лес сверху — это одно. А снизу — другое. Совсем другое.

Я молчал.

— Варган говорил, что старики верят: земля — это спина спящего зверя. И ежели его разбудить, то все провалимся.

— Варган много чего говорил.

— Ага. Только раньше мне казалось, что это всё сказки для малышни, чтоб в Корневища не лазили.

Он помолчал. Угли мигнули красным, погасли, снова мигнули.

— А сейчас не кажется, — закончил он.

Мне тоже не казалось.

Что-то двигалось в Корневищах — далеко, глубоко, ниже любого подвала и любого колодца. Деревья слышали его и беспокоились. А мы сидели на тонкой корке камня и почвы, между больным лесом и неизвестностью, с полфлягой воды и без единого куска мяса.

Ночь тянулась. Луна поднялась над камнем, на который указывал Тарек. Прошла над ним, стала клониться. Ни один из нас не заснул.

Под утро Тарек сказал:

— Обойдём лозы по гряде, спустимся к ручью и домой.

— Да.

— Без мяса.

— Без мяса.

Он кивнул и встал. Потянулся, хрустнув суставами.

— Зато с новостями, — он усмехнулся. — Аскеру понравится. Мор ползёт, юг отравлен, дорогу перекрыло, а под землёй кто-то ворочается — славный доклад.

Я тоже встал. Ноги затекли, мозоли напомнили о себе резкой болью. Правый ботинок натирал до крови.

— Славный, — согласился я. — Но лучше, чем никакой.

Тарек забросил мешок на плечо. Посмотрел на восток, где за деревьями медленно светлело небо.

— Пошли, Лекарь. Домой.

Я подхватил копьё — бесполезное, тяжёлое, бьющее по лодыжке каждые четыре шага. Поправил мешок. Оглянулся на камни, между которыми мы провели ночь.

Тонкий корешок бука торчал из щели. Живой. Тёплый, если приложить ладонь.

Лес — не враг и не друг. Лес — это тело. Больное тело, которое разваливается на части. И мы, двое, идём по нему, как бактерии по кровотоку, пытаясь найти дорогу к сердцу.

Только сердце это бьётся двенадцать раз в минуту, его корни уходят глубже, чем я могу дотянуться, и что-то шевелится в его глубине.

Мы пошли на север, домой. С пустыми руками и полными головами.

Гряда не закончилась.

Тарек обещал час. Прошёл час, потом ещё половина, и каменный хребет тянулся дальше, неровной спиной какого-то допотопного ящера, уходящей на северо-запад. Валуны стали крупнее, острее. Серый лишайник на них высох и крошился под пальцами. По правую руку склон обрывался вниз метров на двенадцать — каменная осыпь, мокрая от утренней росы. По левую руку, чуть ниже, буковая роща. Идти можно только по гребню, след в след, балансируя между двумя падениями.

Я ставил ноги осторожно. Правая стопа горела. Мозоль на пятке лопнула ещё вчера, а утром, когда зашнуровывал ботинок, почувствовал, как ткань присохла к ране. Не стал отрывать — пусть держится.

Тарек шёл впереди молча, но я видел: руки дважды за последние десять минут тронули рукоять ножа. Не потянулись, не сжали, а именно тронули кончиками пальцев, проверяя, на месте ли. Потом он остановился, задрал голову, долго смотрел на бледное пятно солнца за кронами.

— Время?

— Полдень прошёл, — он сплюнул. — Давно.

— Далеко ещё?

Тарек не ответил. Повернулся, посмотрел на меня. Челюсть стиснута, желваки катаются.

— Она должна была кончиться вон за тем бугром. Отец водил, я помню.

— Два года назад.

— Ну.

Два года в лесу. Деревья растут, камни сползают, тропы зарастают. Отцовская карта в голове мальчишки устарела, но я не стал это говорить. Вместо этого опустился на корточки у ближайшего валуна. Между камнями, в тонкой полоске грунта, торчали корешки — хилые, сухие, потемневшие на кончиках. Я прижал ладонь.

Ничего.

Не тишина, как в мёртвой зоне, а именно ничего — сигнал распадался, не успев сформироваться. Корни были слишком мелкие, слишком далеко друг от друга. Связь между ними отсутствовала. Сеть обрывалась, как телефонная линия с перерубленным кабелем.

Впервые за неделю я оглох. Никакого фона, никакого резонанса, никакой подсказки от корней. Только камень, ветер и собственный пульс.

— Что? — Тарек заметил.

— Не слышу. Здесь почвы мало, корни не дотягиваются друг до друга.

— И чего это значит?

— Что я не могу проверить, что впереди.

Тарек сглотнул. Перевёл взгляд на гребень, уходящий дальше.

— Значит, идём вслепую.

— Как все нормальные люди.

Он хмыкнул коротко, без улыбки. Мы пошли дальше.

Через двадцать минут гряда повернула не на север, как нужно, а на запад — плавная дуга, уводящая прочь от деревни. Тарек встал на краю, посмотрел вниз, потом вперёд, потом обратно.

— Ёлки-моталки, — выдохнул он. — Она заворачивает.

— Вижу.

— Ежели так и дальше пойдёт, через два часа будем западнее, чем были вчера.

Я промолчал. Он прав. Гряда не заканчивалась, она огибала что-то, какую-то впадину или провал, рисуя в пространстве подкову. Мы шли по её внешнему краю, и каждый шаг уносил нас дальше от цели.

Тарек сел на камень. Достал флягу, отхлебнул. Вода булькнула — осталось мало — третья часть, не больше.

— Можно спуститься, — он кивнул на левый склон. — Вон, буки. Под ними наверняка ручей, в таких ложбинках всегда вода. А ручей куда-нибудь да выведет.

— Куда «куда-нибудь»?

— На север. Все ручьи тут текут на север, к Сломанному.

Логика простая — вода течёт вниз, а деревня стоит в низине. Но после вчерашней низины с мёртвыми оленями слово «вниз» потеряло невинность.

— А ежели не на север?

— Тогда дойдём до знакомого места и сориентируемся — лучше, чем тут сидеть. Гряда эта проклятая нас только кружит.

Я посмотрел вниз. Склон крутой — метров восемь, камни чередуются с участками глинистой осыпи. Деревья начинались метрах в тридцати, сначала редкие, потом плотнее. Буки, судя по гладким серым стволам и характерной форме крон. Под ними тень — мягкая земля, мох.

— Ладно. Спускаемся.

Тарек пошёл первым. Ставил ноги боком, цепляясь за выступы. Я за ним — копьё в правой руке, как посох. Древко упиралось в камень, давало третью точку опоры. Без него я бы не спустился. Ноги дрожали на каждом шаге, колени сгибались с хрустом, и дважды правая стопа соскальзывала, выбивая из-под подошвы мелкие камни.

Копьё спасало — тяжёлое, неудобное, оттягивающее плечо, оно стало опорой, без которой тело не справлялось. Я подумал: хирург, чей главный инструмент — скальпель, не может обойтись без палки. Потом подумал: хорошая палка. Жаль, что ею нельзя резать.

Внизу грунт мягкий. Ноги утонули в листве по щиколотку. Тарек уже стоял, оглядываясь, лук снят с плеча. Я подошёл, тяжело дыша. Пульс — девяносто. Многовато, но терпимо.

Буковая роща.

Стволы серые, гладкие, как кости. Кроны высоко, метрах в пятнадцати, листва густая, тёмно-зелёная. Свет рассеянный, мягкий. Мох толстым ковром на земле. Корни выпирали буграми, переплетались, образуя лабиринт.

Тихо.

Я замер, Тарек тоже. Мы посмотрели друг на друга.

Тихо — ни птицы, ни шелеста, ни треска. Даже ветер, который наверху задувал в уши, здесь не ощущался. Воздух стоял, как в закрытой комнате.

— Тарек.

— Слышу, — шёпотом. — То есть не слышу. Вот в чём дело.

Я шагнул к ближайшему буку — крупный, обхват ствола в три руки. Корни мощные, уходящие в глубь. Опустился на колено, прижал ладонь к корню.

Контакт. Сеть здесь работала не так мощно, как у Старого Ясеня, но работала. Корни тянулись глубоко, переплетались с соседними деревьями, образуя сплошное полотно. Фон тёплый, ровный. Деревья здоровые.

Но что-то вибрировало.

Не гул из глубины — поверхностное, тяжёлое. Мерное ритмичное сотрясение, будто кто-то методично бил по земле большим молотком. Удар. Пауза. Удар. Пауза. Каждые четыре секунды.