Небесный всадник. Том 3 (СИ) - Кири Кирико - Страница 36

М-да… надеюсь, ты пожалела о своём выборе достаточно, чтобы больше не творить херни, если, конечно же, мы отсюда сможем выбраться. А теперь затаи дыхание и наблюдай, как я на пафосе залетаю, чтобы получать из-за тебя по щам, и пусть тебе, сучка, будет стыдно!

И я, волоча за собой тело постового, подошёл к ним. Начал проходить между дикарями, которые вздрагивали, замечая меня, и не смели пикнуть, лишь наблюдая за тем, как я волочу за собой одного из них. И чем ближе я был к костру, тем больше людей меня замечало, пока я не оказался в центре внимания.

Пусть и стоило мне это немалых усилий, но я достаточно красиво бросил тело к костру. Так сказать, ещё один момент в копилку моих усилий, чтобы уйти отсюда живым. Ведь мало просто быть тем, кем ты хочешь предстать — надо ещё им казаться в глазах других.

— Я пришёл забрать то, что принадлежит мне, — хрипло произнёс я, обведя всех присутствующих взглядом.

Ну всё, а теперь настало время огребать.

Над лагерем Волчьей Кости повисла тишина.

Чужак появился из ниоткуда. Уже не мальчик, но мужчина, чей холодный взгляд гулял по членам волчьего племени, кинув к их ногам одного из соплеменников. На нём была лишь меховая накидка да жуткие отрубленные ноги, привязанные под боком, будто он явился с того света.

— Я пришёл забрать то, что принадлежит мне, — хриплый низкий голос покинул то, что ещё можно было назвать ртом.

Раз он явился так открыто из ночи, не прячась в тени, значит, не боялся встретиться лицом к лицу и был готов умереть за то, что считал своим. Они могли бы наброситься на него всем скопом и убить, однако уже одного этого было достаточно, чтобы дать ему право голоса.

Они уважали силу, а у него она была. Сила духа, а возможно, и плоти. И даже сейчас, когда та кровоточила, покрытая многочисленными синяками и ранами, когда половина лица была растерзана, а другая превратилась в опухшее мясо, он стоял перед ними. Не высказывал ни толики страха, окидывая присутствующих холодным взглядом тёмных, поблёскивающих во тьме, как у зверя, глаз.

Вождь встал.

Настоящая гора, мышцы, что были высечены годами страшных невзгод, шрамы на теле, что были летописью его великих побед. Он стал таким, потому что показывал свою силу раз от раза, и отмахнуться от того, кто бросал вызов — значит упасть в глазах своих же, и там лишь вопрос времени, когда у племени появится новый вождь.

— Ты пришёл бросить мне вызов? — его голос был спокоен и невозмутим, но в нём слышался гром небес.

— Я пришёл за ней! — ткнул он в их добычу пальцем. — Твой сын украл её у меня, подло и трусливо. Я пришёл, чтобы вернуть её.

— Это ложь! Она сама пошла с нами в обмен на твою жалкую жизнь! — вскочил сын вождя. — Если бы не моя добрая воля, ты был бы уже мёртв!

— Твоя добрая воля? — фыркнул тот, едва сдерживая смех. — Твоя добрая воля заключалась в том, что ты отъехал подальше от меня на своей сутулой собаке, испугавшись, что я могу тебя убить.

— Ты был на нашей земле. Наше право отнять твою жизнь так, как мы пожелаем, — произнёс вождь, на корню пресекая спор, который ни к чему не приведёт.

— Сегодня это ваша земля, а завтра, возникни такое желание, она бы стала моей. Если меня не остановили ваши постовые, меня бы ночью не остановил никто. Я бы перерезал всех в вашем же лагере, утопил бы его в крови. И тем не менее я здесь, и я не боюсь открыто требовать то, что было подло у меня украдено. Не ты украл у меня, а твой сын, значит, ему и доказывать, что он имеет право на то, что забрал.

И все взгляды перекочевали на сына вождя.

Драться с тобой⁈ Мля, да ты когда в зеркало смотрелся-то⁈ Ты же меня по снегу размажешь нахрен!

Естественно, вождя, который представлял из себя груду мышц, я хотел видеть меньше всего перед собой. Там вообще без шансов победить. Он мне одной своей лапой голову сплющит и сделает из неё лопнувший арбуз. Я сюда всё же пришёл не суициднуться, а вытащить Аэль.

Поэтому очень кстати здесь пришёлся его сынок, который три пятых и стащил. Он был и заметно поменьше отца, и явно не таким опытным убивакой, перед которым у меня были шансы. К тому же очень удачно его удалось приплести к разборкам, типа раз он украл, то и должен доказать, что имел на это право. В их глазах это должно выглядеть логично, а мой выбор не трусостью, а справедливостью.

Хотя какая трусость? Выбирать противника себе под стать вообще-то вполне себе нормально! И они даже не представляют, сколько стоит мне сил сейчас стоять в центре всеобщего, совсем недружелюбного внимания и говорить спокойным голосом, не дрожа всем телом. Потому что внутри меня трясло. Трясло так, что приходилось сжимать челюсти, чтобы они не стучали.

Трудно с каменным хлебалом заявиться в лагерь каннибалов, которые с радостью тебя сожрут, из оружия имея только ноги Аэль, и качать свои права. Качать так, будто лишь о твоей милости они ещё живы, хотя единственное, что ты можешь — забить кого-нибудь ногой. И даже не своей. Как они меня ещё по кругу не пустили, одному богу известно. Наверное, так охренели от наглости, что до сих пор переваривают.

Но другие варианты были ещё хуже. Как бы я соловьём ни пел, отдавал себе отчёт, что вырезать весь лагерь ночью не смогу при всём своём желании. Но, как правильно говорят, главное в жизни казаться, а не быть.

Я ждал ответа с замиранием сердца. Было даже тяжело дышать. Казалось, открою рот, и они услышат стук моего собственного сердца у самого горла. Не говоря уже о том, что от такого волнения мне даже стало жарко на морозе. Все смотрели на меня какими-то чуждыми взглядами, словно совершенно другие существа, не люди, однако никто не спешил срезать с меня скальп. Значит, тема с силой всё же действовала.

Вождь взглянул, но не на своего сына, а на какого-то безумного старика, увешанного всякими зубами, кусками костей, металла и прочей херни. Он больше был похож на конкретного такого обдолбанного наркошу-бомжа в оборванной одежде, ещё и золой измазанного, который, казалось, ещё чуть-чуть и от передоза кони двинет.

Короче, он посмотрел на шамана.

Тот затрясся, как будто ему в жопу засунули паяльник, и простонал:

— Только сильнейший решает, что ему принадлежит…

Я вот нихрена не понял, однако вождь, видно, уже привыкший к подобному бреду, произнёс:

— Мой сын не боится принять твой вызов.

Я откашлялся внутри себя и, очень, ОЧЕНЬ контролируя голос, произнёс:

— Тогда выходим мы один на один. Моя победа — я забираю девчонку и ухожу. Его победа — думаю, мёртвый я уже не буду беспокоиться о дальнейшей судьбе.

Побольше пафоса и громких слов хриплым низким голосом с той уверенностью, которая внутри меня вообще не водилась. Это отнимало немало сил. И пусть только кто-нибудь скажет, что я ссыкло, интересно было бы посмотреть на них на моём месте в окружении убийц и людоедов.

Сынок местного босса поднялся с места.

— Я принимаю вызов этой лживой гнусной твари, — прорычал он. — Мы сразимся, и пусть каждый возьмёт себе оружие, которое он считает нужным.

Смеёшься, что ли? У меня из оружия только ноги Аэль! Хотя чем они плохи? Лёгкие, твёрдые, больно бьют, и их две штуки. Думаю, здесь они были вполне себе очень даже неплохи. Другое дело, если он там автомат достанет — вот тогда мне будет грустно и больно.

Я бросил взгляд на Аэль, которая успела чуть-чуть преобразиться. На лице появились какие-то красные полосочки: на лбу, на щеках, на носу одна шла до кончика, под губой. В волосах были какие-то веточки с металлическими блестяшками. Её даже одели в какие-то меховые наряды, сделав похожей на какую-то принцессу. Я очень боялся, что её пустят по кругу всем лагерем к этому моменту, но нет — сидит себе здоровенькая. Уж не замуж её решили отправить? Хотя какая разница…

Мы встретились взглядом: я, у которого один глаз только видел, и она, стыдливо отводя их в сторону.

Стыдно, да? Правильно, что стыдно! Это меня сейчас из-за тебя бить будут! Не надо было нос свой показывать! Могла бы уж, если так хотелось, заставить этого мудака положить меня на его сутулую собаку и вместе с собой отвести подальше, а не проводить это моральное самоубийство, из-за которого меня сейчас калечить будут!