Наладчик (СИ) - Высоцкий Василий - Страница 18

— Я сам! Не стреляй! — бросил я на ходу.

В темноте пуля — дура, еще зацепит пацана, то потом греха не оберешься.

Началась погоня. Молодое тело, подстегиваемое опытом старого вояки, работало как идеальная машина. Я прыгнул на штабель старых поддонов, оттуда — на ржавую крышу гаражного бокса.

Беглец летел вперед, перепрыгивал через канавы и спотыкался о строительный мусор. За нами, ломая кусты и тяжело топая кирзачами, ломилась бригада Кабана, а следом, пыхтя, как паровоз, бежал Сидорчук.

Мы неслись по лабиринту из кирпичных пристроек, заборов и сараев. Парень был быстр, но он бежал на панике, хаотично, сбивая дыхание. А я шел ровно, экономя силы, срезая углы и загоняя его в тупик.

Беглец понял, что впереди стена, и попытался метнуться вправо, к пожарной лестнице.

Ошибочка, щенок!

Я сделал резкий рывок, сократил дистанцию до двух метров. Тело само сгруппировалось. Классическая подсечка прошла точно, как учили — жесткая, бьющая точно под опорную ногу.

Хрясь!

Артур охнул, потерял равновесие и рухнул лицом в прошлогоднюю грязь. Газетный сверток вырвался из его рук, ударился о бетонный столбик, бечевка лопнула.

В ночном воздухе, словно осенние листья, закружились, разлетаясь по грязным лужам, хрустящие банковские упаковки — ещё пахнущие типографской краской десятки и четвертаки. Пятьдесят тысяч советских рублей устроили пролетарский салют в подворотне.

Я не стал любоваться листопадом. Прыжком оказался сверху, коленом жестко вжал между лопаток, выбив из легких беглеца остатки кислорода. Заломил руки за спину. Рефлекторно похлопал по карманам в поисках пластиковых стяжек, чертыхнулся, вспомнил, какой сейчас год, и одним движением выдернул из своих брюк кожаный ремень. Секунда, другая и запястья клиента были намертво стянуты сыромятной кожей.

Почти как месяц назад, когда брал «языка». В прошлой жизни, в той…

— Лежать. Не дергаться, — спокойно сказал я.

Сзади раздался грохот. Это Кабан, не рассчитав тормозной путь, врезался в железную бочку. Следом подбежал запыхавшийся Сидорчук. Участковый хрипел, держась за бок, пистолет ходил ходуном в его руке.

— Взял? — просипел старшина.

— Упакован и готов к отправке, товарищ старшина, — я встал с поверженного противника, одергивая куртку. — Посветите-ка на героя социалистического труда.

Сидорчук щелкнул тумблером трофейного фонарика. Желтый луч прорезал темноту, скользнул по разбросанным пачкам денег (Кабан при виде такого богатства издал звук, похожий на скулеж, и даже снял кепку) и, наконец, уперся в перепачканное грязью лицо задержанного.

Прилизанная прическа безнадежно растрепалась. На скуле красовалась ссадина. Модные чехословацкие ботинки были уделаны в глине по самые щиколотки.

Комсорг Артур Залихватов щурился от слепящего света и мелко, жалко трясся. Его губы дрожали, а в глазах стояли слезы. Вся его райкомовская спесь, вся надменность и плакатная правильность растворились без остатка, оставив только насмерть перепуганного мальчишку.

— Артурчик… — выдохнул Сидорчук, опуская пистолет. В голосе милиционера смешались горечь, разочарование и брезгливость. — Эх ты, паскуда… Ленина с трибуны цитировал, а сам кассу выставил.

— Это не я! — вдруг тонко, по-бабьи заверещал комсорг, пытаясь извернуться в грязи. — Меня заставили! Это Рябой всё придумал! Папа вам всем покажет! Вы не имеете права! Я член комитета!

Я подошел ближе, присел на корточки и заглянул ему в глаза. Артур поперхнулся своими криками и замолчал.

— Знаешь, Залихватов, — негромко сказал я. — В одном старом фильме, который ты ещё не смотрел, есть хорошая фраза: «Вор должен сидеть в тюрьме». И мне плевать, чей ты сын. Ты подставил Светочку, ты чуть не посадил Зою Михайловну. Ты нарушил мой покой и попытался испортить мне майские праздники. А за такое, комсомолец, надо отвечать.

Кабан, стоявший позади с разинутым ртом, вдруг хрипло добавил:

— И за ЗИЛ убитый тоже ответишь, гнида. Мы том моторе все руки стерли! Из-за тебя, скотина!

Сидорчук тяжело вздохнул, убирая пистолет в кобуру.

— Поднимай его, Серега. И помоги деньги собрать, до последней копеечки. А мы с тобой, Мордов… — старшина посмотрел на меня, качая головой. — Мы с тобой завтра будем рапорты писать. Длинные. И про твои шпионские штучки, и про «ОМОН» этот твой непонятный. Что за слово-то такое матерное?

— Аббревиатура, Федор Иваныч, — я усмехнулся, глядя, как Кабан без особых церемоний рывком ставит скулящего Артура на ноги. — Отряд Милиции Особого Назначения. Дарю идею для рационализаторского предложения в министерство. Еще генералом станете.

Старшина только крякнул и махнул рукой.

Дальше всё пошло по накатанной колее, в лучших, негласных, щедро смазанных бюрократическим салом традициях советской номенклатуры. Скандал замяли так виртуозно, что ни один комар носа не подточит. Когда влиятельный папаша из райкома узнал, на чём именно погорел его ненаглядный, идеально прилизанный сыночек, то, по слухам, едва не заработал обширный инфаркт прямо в своём кабинете с дубовыми панелями.

Ещё бы! Это же не фарцовка по мелочи или пьянка с голыми девками в сауне! Это совсем другое — подрыв устоев, взлом сейфа и хищение социалистической собственности в особо крупных размерах. За такое в тысяча девятьсот семидесятом по головке не гладили, тут пахло расстрельной девяносто третьей статьёй, ведь было там около пятидесяти тысяч! А статья вступала в действие после десяти тысяч!

Чтобы не сесть в лужу перед суровыми дядями из обкома, не лишиться спецпайков, госдачи и персональной «Волги», а главное — не пускать дело по уголовной линии с несмываемым клеймом на всю семью, папаша включил все свои скрытые рычаги.

Деньги и товар в Универмаг вернулись тихо, словно по мановению волшебной палочки, строго по описи и, разумеется, задним числом. Будто и не было никакой дерзкой кражи, а произошла досадная инвентаризационная ошибка. Всё не вышло за границы нашего района. Папашке пришлось очень сильно напрячься. Буквально, порвать жопу на британский флаг.

А самого Артурчика, нашего несостоявшегося Аль Капоне, под максимально благовидным предлогом «повышения комсомольской сознательности, отклика на зов Партии и трудовой закалки характера», спешно услали куда-то далеко за седой Урал, на Всесоюзную ударную стройку.

Куда именно? Об этом история умалчивала. Пусть теперь месит там непролазную таёжную грязь в тяжеленных кирзачах вместо своих щегольских чехословацких ботинок, спит в вагончике, грызёт перловку и кормит комаров, романтик хренов. Там из него быстро выбьют дурь.

Что касается Рябого, то наш старшина Сидорчук на следующий же день оформил его как банального мелкого хулигана и воришку. Впаял ему пятнадцать суток на подумать, а после строго-настрого наказал убираться за сто первый километр. И чтобы духу его в Москве больше не было, если не хочет огрести солидный, полновесный срок по совокупности былых заслуг.

Трезвый Рябой оказался парнем сообразительным и на удивление понятливым. Воровская жизнь быстро учит понимать, когда пахнет жареным. Правда, на прощание он всё-таки попытался сохранить блатное лицо.

Как? Он передавал мне горячий привет через Сидорчука и сквозь зубы обещал очень тёплую встречу когда-нибудь в темном переулке. Что же… Я лишь усмехнулся, услышав это. Если бы в прошлой, пропахшей порохом и кровью жизни мне за каждое такое обещание от всяких отморозков давали по рублю, то я мог бы стать богаче Билла Гейтса и купить себе пару тропических островов. Пусть приходит, встречу как родного. Если, конечно, здоровье позволит.

А вот участковый Сидорчук… Старшина цвел и пах. Он получил официальную благодарность от начальства, весомую запись в личное дело и такую премию, на которую можно было гулять месяц. В коридорах отделения милиции даже поползли жирные намёки на скорое повышение и на то, что пора бы Федору Ивановичу вертеть новую дырочку в погонах.

Теперь, при случайной встрече со мной на улице, этот суровый, прошедший войну мужик чуть ли не честь отдавал, довольно и широко расплываясь в улыбке под густыми усами. Он так и не понял до конца, кто я такой и откуда взялся на его голову. Но уважать начал безмерно, почти мистически. И это меня вполне устраивало.