Наладчик (СИ) - Высоцкий Василий - Страница 17

Рябцев сжал кулаки. Его лицо пошло багровыми пятнами.

— Артур… сука… обещал, что всё чисто будет! А сам… — он вдруг осекся, поняв, что сболтнул лишнего, и дико оглянулся по сторонам.

— Всё правильно, Семён. Выдыхай, — я похлопал его по плечу. — Ты всё правильно сказал.

— Конечно всё правильно, — раздался голос рядом. — Быстрее сядешь — быстрее выйдешь. Это правильно!

Рябой вздрогнул и оглянулся. Нашим соседом под кепочкой оказался Сидорчук. Старшина выглядел монументально — в расстегнутой рубашке с закатанными рукавами, с тяжелым взглядом и прилипшей к губе папироской. Прямо и не узнать участкового!

Рябой обмяк. Весь его гонор, все мечты о Сочи и белых штанах лопнули, как пузырь жвачки у Эдика.

— Всё… — прошептал он. — Допился на хрен…

— Семён Валерьевич Рябцев, — басом прогудел Сидорчук, подходя к столу. — Пройдемте, гражданин. Есть разговор с некоторыми последствиями. Будешь дёргаться — последствия начнутся наноситься сразу.

Сидорчук профессионально подхватил Рябого под локоть. Тот даже не сопротивлялся.

— Ну что, Геннадий? — участковый глянул на меня. — Есть прикидки на то, куда сныкали?

— Где-то на территории путяги, Федор Иванович. Залихватов побоялся деньги домой нести, спрятал на нейтральной территории. Ждите гостя. Артурчик сегодня обязательно придет проверить свои сокровища — слух про дактилоскопию должен сработать. Да и про то, что Рябого замели, тоже скоро будет известно. Очко у него сыграет, вот зуб даю!

— Добро, — Сидорчук поправил фуражку. — Пошли, Рябцев. Сочи отменяется. Магадан по сути тоже неплохой курорт. А что? Воздух свежий, природа первозданная. Спорт и расписание…

Когда они вышли, я допил свое выдохшееся пиво. Горькое. Явно немилосердно разбодяженное. Впрочем, при вокзале всегда так, что беляши, что пиво — пассажиры возьмут с собой, а уж что плохое, что хорошее… Поезд уже увёз терпилу!

— Шуруп! — крикнул я в окно. — Снимайся с поста! Идем в засаду. Сегодня у нас по плану — торжественная сдача комсомольских взносов в особо крупных размерах.

За окном сгущались сумерки апреля 1970-го. Над Москвой зажигались фонари.

«Нужно выпросить у родителей пустой флакон из-под шампуня, литровую бутылку „Белизны“ или какую-то другую пластиковую емкость и проковырять гвоздем отверстие в пробке. Еще штрих — вставить в получившуюся дырку половинку шариковой ручки без стержня, и закрепить ее, чтобы не пропускала воду, например, пластилином. Вуаля — дальнобойная брызгалка готова!».

Маленькие хитрости

Апрельская ночь опустилась на Москву чернильными сумерками. Воздух заметно похолодал, запахло сырой землей, набухающими почками и той специфической городской пылью, которая оседает на асфальт после вечерней поливалки.

Территория ПТУ-31 в этот час напоминала зону отчуждения. Темные корпуса, спящие станки в мастерских и только одинокий фонарь поскрипывал на ветру у главного входа. Он словно жаловался на нелёгкую жизнь и одновременно выхватывал из мрака кусок щербатого асфальта.

Мы с участковым Сидорчуком залегли в пока ещё только набухающих листочками кустах сирени, возле чугунного забора. Позиция была выбрана по всем правилам тактики: отличный сектор обзора на левую пристройку — там, где хранился всякий списанный хлам и куда даже днем редко кто совался.

Наш доблестный сторож, дед Андрей Валерьевич Шпаков, вооруженный двустволкой, заряженной солью, и фонариком «Летучая мышь», попытался было сорвать спецоперацию. Он вынырнул из темноты, как партизан из землянки, грозно клацнул затвором и хрипло скомандовал:

— А ну, кто там в кустах шебуршит⁈ Стреляю без предупреждения, хулиганье!

Сидорчук, чертыхнувшись сквозь зубы, вынужден был приподняться. В свете фонарика блеснула красная книжечка с гербом.

— Отставить стрельбу, отец. Милиция работает. Засада у нас тут. Иди к себе в будку, чай пей и нос не высовывай, пока не позову. Понял?

Шпаков мгновенно сдулся, приложил руку к треуху и растворился в темноте, бормоча извинения. Прямо солдат невидимого фронта. Правда, его кряхтение иногда слышалось то справа, то слева. Но это он явно просто так показывал, что бдит и даже на секунду не прилёг.

Моя личная армия тоже была расставлена по точкам. Витька Шуруп, дрожа от холода и возбуждения, изображал куст возле центрального входа. А с противоположной стороны пристройки, в тени старой трансформаторной будки, тяжело дышали Кабан и двое его самых крепких сподручных.

Я пообещал Сереге, что если мы сегодня возьмем «несуна», то я лично организую им банкет, который затмит первомайскую демонстрацию. Кабан идеей проникся и теперь сидел тихо, как мышь под веником, сжимая в пудовых кулаках обрезок черенка от лопаты.

Время тянулось медленно, как старый гречишный мёд. Сидорчук рядом со мной сопел, изредка почесывал усы.

— Генка, — зашептал он мне в самое ухо, обдавая запахом табака. — А вдруг твой слух про дактилоскопию не сработал? Вдруг он не придет?

— Придет, Федор Иваныч. Куда он денется с подводной лодки, — так же тихо ответил я. — Такие, как наш Артурчик, больше всего на свете боятся за свою шкуру. У него сейчас в голове только одна мысль: если завтра изымут деньги с его отпечатками, папа из райкома его не спасет. Ему надо перепрятать кэш. Или уничтожить улики.

На часах, которые я экспроприировал у Шурупа (мои-то командирские остались в 2026-м), стрелки сошлись на цифре двенадцать. Полночь. Время привидений и страшных дел.

И тут со стороны глухого переулка послышался легкий шорох. Мягкий скрип гравия под подошвами. Тень, более плотная, чем окружающий мрак, бесшумно перемахнула через низкую ограду и скользнула вдоль кирпичной стены. Фигура двигалась осторожно, прижимаясь к стене и то и дело замирая, прислушиваясь к ночным звукам.

Сидорчук рядом со мной подобрался. Его мышцы напряглись, как у старого боевого пса. Он положил руку на кобуру и подался вперед, готовый выпрыгнуть из сирени.

Я железной хваткой вцепился ему в предплечье.

— Стоять, — выдохнул я едва слышно. — Куда рвешься, старшина?

— Так вот же он! Брать надо! — возмущенно зашипел участковый, пытаясь вырвать руку.

— Что ты ему предъявишь? Что он воздухом ночью дышит? — мой шепот был холодным и рассудочным. — Если он сейчас пустой, он тебе скажет, что гулял, звезды считал. Нет вещдоков — нет дела. Берем на выходе. Когда груз будет в руках.

Сидорчук скрипнул зубами, но мою правоту признал. Мы вжались в стылую землю.

Фигура тем временем достигла пристройки. В тусклом свете луны было видно, как клиент озирается, затем присаживается на корточки возле старой, заросшей бурьяном вентиляционной решетки, ведущей в подвал. Послышался скрежет металла. Он отодвинул решетку, пошарил рукой в темноте и с натужным кряхтением вытащил наружу объемистый газетный сверток, плотно перетянутый бечевкой.

Клиент поднялся. Отряхнул колени. Прижал сверток к груди, как родное дитя, и, воровато оглянувшись, двинулся в обратный путь.

Пора.

— Давай! — рявкнул я.

Мы вылетели из кустов сирени, как два черта из табакерки.

Я не стал тратить время на уставные крики милиции. В кровь ударил адреналин, мозг автоматически подгрузил рефлексы из другой эпохи, и ночную территорию путяги огласил мой громовой рык:

— Всем стоять! Ласты в гору! Работает ОМОН!!! Мордой в пол, сука!!!

Сидорчук, выскочивший следом, на секунду споткнулся от моего вопля. Какой еще к лешему ОМОН в семидесятом году? Что это за зверь такой? Но звуковое оружие сработало идеально.

Фигура со свертком от ужаса подпрыгнула на месте. Сверток едва не выпал из трясущихся рук. Однако инстинкт самосохранения оказался сильнее страха. Клиент резко развернулся на каблуках и, прижимая добычу к животу, рванул в сторону гаражей с такой скоростью, словно сдавал норматив на мастера спорта по спринту.

— Стой! Стрелять буду! — гаркнул Сидорчук, выхватывая табельный Макаров.