Метеорит Ася - Аксенова Екатерина - Страница 3

И всё.

Всё, что я смогла выдавить: «Окей, я никому не расскажу». Никаких «Капец, какой кошмар!» или «Все будет хорошо, я рядом» или «Я тебя люблю». Ничего.

Чем больше проходило дней, тем сложнее становилось подобрать слова. Макс, наверное, чувствовал неловкость и в гости не приходил. А раньше они с Пашкой часто у нас зависали. В школе такая же история. Стоило Максу заметить меня на горизонте, как у него срочно звонил телефон или дела государственной важности звали в мужской туалет.

Судя по тому, что Макс меня избегал, я его разочаровала. Не стоило мне смеяться. Но что я поделаю, если у меня такая реакция на стресс?! Наверное, Макс решил, что Аська совсем поехавшая и не понимает, что «кряк» – это серьезно. Или еще хуже – что мне все равно! Макс ведь не знает, что я его люблю. Я умею хранить секреты. Даже если секрет напоминает Цезаря.

Цезарь – это наш кот. Однажды он заболел. Перестал играть, орать и патрулировать стол. Даже облизывать тарелки в мойке не хотел! Лежал целыми днями, как грустная тряпочка, и смотрел в вечность. А я сидела возле него – гладила и плакала, плакала и гладила.

Пашка с мамой отвезли Цезаря к ветеринару, ему назначили курс капельниц. Мы с Бабтаней вызвались таскать его на процедуры. А наш Цезарь, на минуточку, целых шесть килограммов шерсти и наглости. До ветеринара его несла Бабтаня, а дальше наступала моя вахта. Цезаря приходилось крепко держать на коленях, пока капает лекарство. Гладить и успокаивать, чтобы не дергался и не вырвал катетер от страха. Кот смирно лежал, весь такой несчастный, что проще было себе капельницу поставить, чем смотреть на кошачьи мучения.

Хвала кошачьим богам, Цезарю полегчало. Но курс капельниц никто не отменял. Кота все равно приходилось водить на процедуры и держать на коленях. Правда, шесть килограммов шерсти и наглости уже не хотели лежать спокойно. Цезарь вертелся и крутился, приходилось сжимать его изо всех сил, чтобы не дергался. Руки болели, Цезарь кусался и больше не казался таким несчастным. Наоборот, внутри поднималась тугая злоба – сиди уже спокойно, дурацкий Цезарь! Тяжелый, кусачий, за что мне все это?! Хотелось сбросить его с коленей, передать кому‐нибудь другому это сомнительное счастье.

Секрет Макса тоже стал тяжелый и кусачий, будто у меня в руках рыба фугу. Чем дольше я ее держу, тем сильнее она раздувается, выпускает ядовитые шипы и жалит. Но я не могу бросить, не могу передать кому‐нибудь. И от этого злюсь. На себя, что не оправдала доверия. На Макса, что он вообще заболел! Только в книжках и сериалах болеют «кряком», а в реальной жизни болеют гриппом. Как он мог заболеть? Как мог разрушить мой мир? Я злюсь, злюсь, злюсь!

Заниматься обычными делами стало невозможно. Все потеряло смысл. Обнулилось! А я еще не поняла, как с этим жить. Хорошо, что Маринка простудилась и в школе никто меня не донимал. После занятий я могла остаться одна и идти. Не куда‐то конкретно, а просто идти.

Просто. Идти. Десять тысяч шагов… И дальше.

Я часто так делаю, когда нужно подумать. Для некоторых мыслей необходим простор и движение. Иначе мысли замыкаются в четырех стенах и бродят по кругу. А под монотонные шаги что‐то меняется. Возникает если не решение, то хотя бы передышка. Иногда этого достаточно. Ходьба – моя медитация. Пока декорации сменяют друг друга, мысли парят в свободном полете. Дома, улицы, дворы, машины – все как будто есть и как будто нет.

Сегодня еще и погода такая «подходящая» – не понять, апрель сейчас или ноябрь. Люди – ворóны, сплошь в черном. Небо ватное, тусклое, будто в фотошопе убрали весь цвет. Будто из меня убрали всякий смысл. Будто я пустой пакет на ветру.

Потом заморосило. Противно так, занудно. То ли дождь, то ли мелкий снег царапал щеки. Ветер поднялся влажный и холодный. Такой вмиг пробирается в рукава и за шиворот, словно хочет добраться до самых костей. Настроение покатилось вниз.

Я вытрясла из кармана мелочь, купила стаканчик кофе в забегаловке с шаурмой. Машинально запихнула в карман несколько пакетиков сахара, хотя я сладкий не пью. Бабтаня у нас коллекционирует пакетики с сахаром, мы ей всегда приносим из разных кафешек.

Денег хватило только на американо, а я его не очень люблю. Американо либо кислый, либо горький. Но сегодня мне повезло: кофе оказался не кислым и не горьким, он походил на смесь грязных носков и песка, щедро разбавленную кипятком. Я высыпала в стаканчик пакетик сахара, но кофе стал соленый. Типичная Ася. Вместо сахара схватила соль. Настроение ускорило свое падение.

Зато можно руки погреть. В такие дни, как сегодня, горячий стаканчик в руках напоминает маленькое сердце. Кипяток плещется внутри, и «сердце» тихонько стучит. Теплое и живое. Я не стала ждать, пока оно остынет и остановится, выбросила стаканчик в мусорку. Иначе настроение пробьет земную кору и вылетит с другой стороны планеты, а из дырки поднимется вся печаль мира и затопит меня. Не для этого я целый день брожу в компании колкой мороси и дикого ветра.

Нужно что‐то решить. Ну хоть что‐то сделать!

Ок, Вселенная, дай мне знак. Как я могу помочь?!

Я даже голову задрала, пока думала эту мысль. Будто оттуда, сверху, на меня глядит большая живая Вселенная, чем‐то похожая на Фиолетовую сову. А я перед ней такая маленькая, меньше пылинки. Но она меня видит! Видит, ждет и слушает. А чтобы услышала, нужно кричать громче! Громче!

ОК, ВСЕЛЕННАЯ, ДАЙ МНЕ ЗНАК. КАК Я МОГУ ПОМОЧЬ? КАК?!

Это были самые громкие мысли за всю мою жизнь.

Как там бывает в фильмах? Сейчас ко мне подойдет безумный дед и начнет рассказывать, как он победил «кряк» и прожил сто лет. В витрине магазина вспыхнет надпись: «Все будет хорошо». Кто‐нибудь заорет на всю улицу, или шлепнется метеорит. Хотя метеорит уже падал недавно. Правда, не здесь, в Воронинске. Второго ждать бесполезно. Ну, не метеорит, так что‐нибудь! Прямо сейчас! Тогда я пойму, что Фиолетовая сова меня слышит.

Я зажмурилась, досчитала до десяти и… ничего не произошло. Все та же морось, люди в черном и печаль, которая начала просачиваться из-под земли.

Я не заметила, как дошла до дома. Ноги сами принесли в наш двор, пустой и грустный в такую погоду. Но домой не хотелось, и я забралась на качели. Унылое, наверное, зрелище – девочка на качелях под дождем. Сидит, сжимает холодный металл и равномерно движется вверх – вниз, вверх – вниз, вверх – вниз. Искусственный, механический полет, из-за которого девочка тоже кажется искусственной. Вклеенной из другой реальности.

Именно так я себя и ощущала. В другой, неправильной, реальности. Где в апреле случился ноябрь, а Макс заболел «кряком».

Мне надоело качаться. Но домой по-прежнему не хотелось. Там Бабтаня со своим локатором, который улавливает малейшие движения внутрисемейной атмосферы. Особенно если кому‐то плохо. Пашка вообще ничего не заметил. Ни то, что я грущу, ни то, что Макс меня избегает. Видимо, Пашка слишком много думает о Милане, а эта белобрысая моль блокирует все остальные мысли.

Я пошла к «Гагарину». Это фанерная ракета-горка у нас во дворе возле песочницы. Ракета высоченная, с разными отсеками и окошками. Популярное место, но в такую погоду там пусто. Идеально, чтобы спрятаться от ветра, от дождя, от себя.

Я прошлепала по луже, забралась в ракету, уселась на пол и уставилась в телефон. Сотый раз за последние дни набрала в поисковике: «Что делать, если у друга „кряк“?» С одинаковым успехом можно просто закрыть глаза. Ничего нового.

Не знаю, сколько я так сидела, – открытых вкладок накопилось море. Но я так и не нашла главного.

КАК. Я. МОГУ. ПОМОЧЬ. Без статей о стадиях горя, без советов обнимать и слушать. Это все очень здóрово, конечно… Но я должна помочь по-настоящему. Найти шамана, волшебную таблетку, способ попасть в будущее и привезти лекарство оттуда. Зря, что ли, в сказках любовь побеждает всё?!

Я должна что‐то сделать, иначе перестану быть собой. Иначе это не любовь, а так…