Метеорит Ася - Аксенова Екатерина - Страница 2

Бабтаня про них говорит: «Двое из ларца одинаковых с лица». Хотя они совсем не одинаковые. Пашка, конечно, мой брат, но простой, как… полиэтиленовый пакет. Сам по себе ничего интересного, таких пакетов везде полно. А Макс… Макс необыкновенный! И все, кто рядом с ним, становятся особенными.

Раньше мне казалось, что я тоже пакет. Даже не просто пакет, а дырявый. Обычный‐то хоть на что‐то сгодится, а дырявый не способен ничего удержать. Так и я не могла ни за что удержаться.

У каждого человека должно быть нечто, что его отличает от других. Какой‐то интерес, особенность, фишка. Та самая уникальность, которую не выдумать специально, ее можно только отыскать. И я начала искать. Бабтаня называла каждое мое новое увлечение «прожект». И эти «прожекты» сменяли друг друга со скоростью популярных мемов.

Я писала детектив, но не ушла дальше третьей главы. Не интересно, когда знаешь, кто преступник.

Занималась гимнастикой, но там тренерка орала, что мы «коряги» и «жирные» в обычные дни и «жирные коряги» в плохие. Мне такой токсичный подход не понравился, и я бросила.

Подвернулась театральная студия, но там выяснилось, что у меня боязнь сцены.

Ходила в музыкалку, но больше полугода не выдержала. Стало скучно. Там же надо учить ноты, играть гаммы, а дальше Моцарт и прочая тоска, которая поросла мхом еще сто лет назад. Да от одного вида виолончели или скрипки зевать начинаешь.

Я рисовала комикс, мастерила чокеры из бисера, вела блог, изучала корейский, пекла кексы, каталась на скейте, но ни один «прожект» не перерос во что‐то большое. Мне было интересно все и ничего конкретно. Я влюблялась в каждый, но всегда находилось что‐то еще. Новое.

Мне казалось, у меня нет никакой фишки. Я просто обычный пакет, у которого внутри пусто. Поэтому ничего и не цепляет по-настоящему. Но Макс сказал, что со мной все в порядке. Я мультипотенциал. Это и есть моя фишка, мне не нужно выбирать.

Но именно тогда я и выбрала Макса.

– Ася! И ты так по улице шарилась? Едрить-колотить тебя за ногу! Не май месяц в одной кофте ходить! – Бабтаня стояла в дверях, большая и сердитая, как медведица, которую разбудили в январе и заставили играть на баяне.

– Я совсем не замерзла.

Та-а-ак, быстренько стянуть мокрые кроссы и задвинуть улики под банкетку. Сделано!

– Конечно, не замерзла она! – Бабтаню так легко не проведешь. Она перегородила коридор, заправским рестлерским приемом забралась под толстовку и пощупала спину.

– Ледяная!

– Да мне не холодно! – промычала я в медвежьих объятиях.

От бабушки пахло корицей и жареным луком – запах кухонного бога. А еще теплом. Таким теплом пахнет только от бабушек, потому что для них внуки никогда не вырастают и не взрослеют, им всегда три или, может быть, пять лет. А когда тебе три или пять, любую проблему можно решить обнимашками. Можно спрятаться в бабушкином коконе, самом надежном месте на свете, и все остальное перестанет существовать. Но мне уже не пять, я не могу спрятаться от того, что внутри.

А у меня внутри чужой секрет.

Стоило об этом подумать, как стало больно – заломило уши, ноги, пальцы и что‐то еще, чему нет названия, но оно жалобно скулит и ноет в груди. Мелкая дрожь прокатилась по телу, в носу защипало.

– Едрить-колотить! Не холодно ей, а саму вон трясет! – Бабтаня всплеснула руками, кокон развалился на части. – Дуй в ванную!

И я дунула. Включила воду, закрыла шторку – сплела себе новый кокон. Только он уже не работал так хорошо, как бабушкин. Я прижала к себе лейку от душа, чтобы упругие струи били прямо в грудь – туда, где холоднее всего, в район сердца. Из душа бежала горячая вода, а из глаз – соленая. Но ни та ни другая не согревала.

Мысли лезли какие‐то странные. Что мы с Максом уже никогда не поженимся, и я не стану Асей Корольковой. Так и останусь до конца веков Кузнецовой, потому что, кроме Макса, я уже никогда никого не полюблю, это точно. А еще что мне не идет черный, а придется его носить. Тоже до конца веков.

Я уже мысленно стояла в школьной столовой, убранной черными лентами. Столы сдвинули к стенам, образовалось большое пустое пространство, в центре которого стоял ящик, обитый красным бархатом. Ох…

Сразу захотелось отхлестать себя по щекам, чтобы не хоронила Макса раньше времени. Я запретила себе об этом думать. Еще там, в парке. Но не думать не получалось! В фильмах и книжках от слова на букву «р» всегда умирают. Я запретила себе даже мысленно произносить это слово. Оно почти как Волан-де-Морт, о нем лучше не говорить, чтобы не случилась беда. Но что, если беда уже здесь?

Лучше заменить слово на букву «р» на что‐нибудь нестрашное. Рак-мак-шмяк-кряк. Если сказать, что у человека «кряк», звучит уже не так страшно, забавно даже. В голову не лезут лысые люди, больничные пижамы, пластиковые трубки. И похороны тоже не лезут.

Ну вот, опять я про похороны. Надо заменить слово «похороны» на…

Додумать я не успела, в дверь забарабанили так, будто у нас апокалипсис, а я заперлась в единственном уцелевшем бункере.

– Аська! Отдай футболку! – прорычал Пашка и снова забарабанил.

– Отвали, я моюсь! – рыкнула я в ответ, но на всякий случай оглядела бункер. На полу валялось нечто вывернутое, серо-желтое с номером четыре – Пашкина баскетбольная футболка.

– У меня игра, я опаздываю! Футболку отдай и мойся сколько влезет, – надрывался под дверью Пашка.

– Не фиг свое шмотье раскидывать. Она воняет, возьми другую.

– Я хотел в стирку кинуть, а потом сообщение пришло, что игру перенесли на сегодня. Семёныч опять вопить начнет. В прошлый раз Корольков футболку забыл, и Семёныч его играть не пустил. А мне сидеть на скамейке неохота. Открывай!

Пашка хоть и пакет пакетом, но в качестве старшего брата ничего, сгодится. Мы, конечно, цапаемся по мелочам, но вообще дружим. Я бы отдала ему эту дурацкую футболку, вот только, только…

– Нет!

– Ну ты и зараза! – огрызнулся Пашка и странно затих. Сдался, что ли?

Но он не сдался. За ножницами ходил. Замок в ванной можно подцепить чем‐то тонким, провернуть со стороны коридора и открыть дверь. Что Пашка и сделал.

– Я не смотрю, я только футболку возьму! – Пашка демонстративно закрывал глаза ладонью и пробирался на ощупь.

– Не-е-е-е-ет! – Я завизжала и рванула шторку на себя. Но вместе с ней вниз поехала палка, на которой эта самая шторка держалась. Наверное, я дернула слишком сильно, чтобы Пашка не видел, как я разревелась, когда он вспомнил про Макса. Который забывает футболки. Который умеет закатывать глаза так, что видно одни белки. Который любит есть огурцы с медом. У которого «кряк».

Палка долбанула Пашку по голове. Я выронила душ, шланг изогнулся дугой и окатил Пашку дождем кипятка. Он заорал, выбирая исключительно те выражения, которые в приличном обществе не употребляют в адрес младших сестер. Но стоило ему увидеть меня – завернутую в шторку с котиками, рыдающую взахлеб, с красным носом, как Пашкина злость схлынула. Лицо стало растерянное и глуповатое, как у человека, который только что грохнул деньрожденческий торт себе на кроссовки.

Все‐таки у меня вполне себе годный брат.

– Ась, у тебя что, эти самые дни? – спросил он, весь малиновый, будто аллергик весной под тополем, в обнимку с тремя собаками и арахисом.

Беру свои слова назад, Пашка – дурак.

Нужно написать Максу. Тогда, в парке, он почти сразу ушел. Или, лучше сказать, сбежал. Но перед этим посмотрел на меня так… так… Его глаза, обычно светло-карие, похожие на карамельный чай, казались темными и глубокими, как два колодца. А на дне пряталось непонятное. То ли бесконечная злость, словно я виновата, что здорова. То ли безумная надежда, будто я могу помочь. Наверное, так смотрит человек в минуту самого черного отчаяния.

Я тогда поняла, что никакая я не особенная. Макс рассказал мне про «кряк», потому что я случайно встретилась на пути. Эта новость оказалась слишком тяжелой, одному не вывезти. Вот он и вывалил на меня, а потом спохватился и просил никому не говорить. Будто ему стало стыдно за свою слабость. Я пообещала молчать.