Предательство для счастья (СИ) - Афанасьева Александра - Страница 7

— Отлично! — воскликнула я, кружась перед ним, будто демонстрируя наряд. — Твоя мама намекнула, что у нас сегодня «особенный ужин». Я решила, что должна выглядеть для тебя соответственно. Куда мы идём? Ты, наверное, заказал столик где-то с видом?

Его уверенность дрогнула. Я видела, как по его лицу пробежала тень замешательства.

— Ужин и правда особенный, — засеменил он, — но, кажется, ты не так поняла маму. Мы идём в ресторан при отеле. Мама как раз договаривается, чтобы нам выделили лучший столик. На троих.

— На троих? — я надула губки, изображая легкую, кокетливую обиду. — Как же так? Я думала, у нас будет романтическое свидание…

Мало того, что не удосужился найти что-то получше этого унылого заведения, так ещё и свидание превратил в семейный совет.

— Родная, в нашей жизни грядут большие перемены, и как раз сегодня мы их обсудим, — сказал он с натужной значительностью. — Мама хочет проконтролировать, чтобы всё прошло гладко, и мы приняли правильные решения.

— О чём речь? — спросила я, широко раскрыв глаза, играя в полное неведение.

— Скоро всё узнаешь. — Он помялся, его взгляд снова скользнул по красному платью. — А ты не хочешь переодеться? Боюсь, маме… этот фасон может не понравиться.

— Нет, не хочу! — ответила я твёрдо, с лёгким вызовом. — Я надела его для тебя, а не для твоей мамы.

Он попытался ещё пару раз мягко намекнуть, но я стояла на своём с безобидным, но непоколебимым упрямством. В итоге он сдался, вздохнул и, прихватив наглаженный брючный костюм, скрылся в ванной. Пижонит, — мелькнула мысль. В такую духоту в пиджаке… Что ж, желаю не вспотеть.

Пока журчала вода, я быстро набрала сообщение Максу:

«Он проговорился. Сегодня хотят обсуждать «большие перемены» в моей жизни. Даже страшно представить, что они там напридумывали».

Ответ пришёл почти мгновенно:

«Ничего хорошего от таких «обсуждений» ждать не стоит. Будь настороже».

«Придётся задержаться, чтобы выслушать их «предложение» до конца. Хочу посмотреть, насколько глубоко они собираются влезть в мою жизнь», — отписала я.

«Не переживай. Я буду ждать в машине столько, сколько понадобится. Главное — дай сигнал», — успокоил он.

Я поблагодарила его и очистила переписку. Сердце билось ровно и сильно. Не от страха, а от предвкушения. Взгляд упал на тусклую лампу, на потёртые стены. Скоро это останется позади.

В ванной замолчала вода. Пора. Наконец-то начинался самый важный акт моего спектакля. Я сделала глубокий вдох, поправила прядь волос и улыбнулась своему отражению в тёмном окне. Улыбнулась той девушке в красном платье, которая больше не боялась.

На ужин мы шли торжественно, рука об руку, как и положено счастливой паре на пороге новой жизни. Я дарила всем вокруг лучезарные улыбки, делая вид, что я — самая окрылённая невеста на свете. Учитывая обстановку и публику, делать это было почти неестественно просто.

Ресторан при отеле оказался продолжением его общей эстетики: обшарпанный зал с потрескавшейся штукатуркой, липкий от влаги и старости линолеум на полу и несколько скучающих мух, кружащих под потолочным вентилятором, который грозил оторваться в любой момент. За столиками сидели такие же, видимо, разочарованные постояльцы: семьи с уставшими детьми, пожилые пары, молча ковырявшие вилками в тарелках, и даже несколько человек, не утрудившихся переодеться — они сидели прямо в мокрых плавках и потертых парео, словно подчёркивая полное отсутствие здесь какого-либо намёка на торжественность. Наши нарядные, хоть и душные костюмы, выглядели здесь кричаще-, как костюмы актёров, по ошибке зашедших на свалку.

В центре этого печального царства, за лучшим, как ей, наверное, казалось, столиком, уже восседала Ангелина Степановна. Она выбрала позицию, с которой её будет видно из любого угла зала, — настоящая королева базара. Её лицо, едва мы приблизились, исказила гримаса откровенного недовольства, когда её взгляд упал на моё яркое платье. Отлично, — пронеслось у меня в голове. Пусть это будет первым трещинкой в её сегодняшнем спектакле.

— Я-то думала, ты меня поняла… — прошипела она, едва Даниил направился к подносам шведского стола, который, как выяснилось, был оплачен только для неё. Мы с женихом должны были брать еду à la carte, платя за каждое блюдо отдельно. Экономия до последней копейки.

— О чём вы? — невинно спросила я, садясь и грациозно поправляя складки платья.

— О твоём наряде, разумеется! — её шёпот был резким, как удар хлыста. — Ты должна быть скромной и одеваться сдержанно! Замужние женщины не носят такие вызывающие тряпки!

Тряпки. Она назвала тряпкой платье от кутюр, которое стоило больше, чем её, вероятно, полугодовая пенсия. Кровь ударила в виски, но я лишь мягче улыбнулась.

— Спешу вам напомнить, Ангелина Степановна, что на данный момент я всё ещё свободная девушка. И в праве носить то, что считаю красивым, — произнесла я сладким, но негнущимся голосом.

Она что-то буркнула себе под нос, не найдя, что возразить.

Вернулся Даниил, неся три тарелки. Передо мной он с некоторой гордостью поставил блюдо, от которого повеяло чем-то затхлым и пережаренным: подозрительного вида куски мяса в тёмном соусе и вялая, бледная картошка фри. Сам он и его мать наложили себе побольше салатов и закусок со шведского стола — видимо, экономя на основном блюде. Романтический ужин, о котором я мечтала у моря в Таиланде, окончательно рассыпался в прах, превратившись в эту жалкую пародию.

Я взяла вилку и нож, делая вид, что с аппетитом принимаюсь за трапезу. На самом деле я лишь медленно и методично разрезала мясо на мелкие кусочки, перемешивая их с картофелем, создавая видимость активности. Когда официант налил в бокалы густое, пахнущее дрожжами красное вино, я лишь слегка пригубила, едва смочив губы. Бормотуха. Всё здесь было бормотухой — и вино, и еда, и сама атмосфера.

Разговор тек вяло, как тот соус на моей тарелке. Сначала — о море (его, кстати, из ресторана не было видно), о местных достопримечательностях (которых, судя по всему, не существовало). Потом, словно по накатанной колее, речь плавно заскользила к «общему будущему». Тут я насторожилась, притворно заинтересовавшись.

И вот, после особенно затянувшейся паузы, Даниил внезапно закряхтев поднялся с места. Он был бледен, на лбу выступил пот, и пиджак действительно, как я и предсказывала, казалось, душил его. Он сделал шаг в сторону, потом шаг назад, неуклюже поправил воротник. В его движениях не было ни капли той лёгкости и уверенности, с которой он, должно быть, репетировал этот момент в своих фантазиях. Он выглядел не как рыцарь, готовый посвятить себя даме сердца, а как школяр, которого вызвали к доске, не выучившему урок.

— Алёна… — начал он, и голос его слегка дрогнул. Он опустился на одно колено. Коленка щёлкнула. Кто-то за соседним столиком приглушённо хихикнул. — Дорогая… Ты знаешь, как ты важна для меня. И для нашей… семьи. — Он бросил быстрый взгляд на мать, которая сидела, выпрямившись, как судья, и одобрительно кивала. — Я хочу, чтобы мы всегда были вместе. И чтобы всё было… правильно. Как положено. Поэтому… — Он залез в карман пиджака, с трудом нащупал что-то и извлёк маленькую бархатную коробочку. Открыл её. Внутри, в свете тусклой люстры, блекло поблёскивало колечко с небольшим камушком. Очень небольшим. И очень простым. — Выходи за меня.

Это не был вопрос. Это было заявление. Ритуал, исполненный по указке, без искры, без того трепета, что рождается от настоящего чувства. Он смотрел на меня, и в его глазах читалось не страстное ожидание, а нервное желание поскорее отбыть эту повинность и получить одобрение. Весь ресторан, с его облупленными стенами и запахом дешёвого масла, замер на мгновение, став свидетелем этого нелепого, печального спектакля.