5 Братьев (ЛП) - Дуглас Пенелопа - Страница 62

— В моем мире, — говорю я ему, — мужчины тоже оскорбляют женщин. Не могу сказать, что шокирована тем, что между тобой и Майло Прайсом мало разницы. Или тобой и Каллумом Эймсом. Или тобой и моим отцом.

Я не хочу его злить, потому что тогда он отравит жизнь всем остальным, но я не член семьи. Я не обязана любить его, несмотря ни на что.

Я поворачиваюсь, оценивая тени под его глазами, которые с каждым днем становятся всё темнее, но замираю, замечая желтоватый оттенок его щек. В его голосе звучала злость, но выражение лица дрогнуло, словно он просто изо всех сил пытается злиться. Словно это последняя эмоция, на которую он способен, а я — единственная, кто у него остался.

Я моргаю, переводя взгляд с бутылки на него.

— Это дерьмо не приносит тебе ни капли пользы.

Он усмехается.

— Каждый из моих братьев, с которыми ты трахалась, пьет.

— Они пьют ради веселья. Ты — нет.

— Видишь ли, вот тут ты ошибаешься, — он отстраняется от меня и тяжело опускается на стул за столом, всё еще сжимая бутылку. — Прямо сейчас я голоден, — говорит он мне. — Я хочу есть, и это чертовски приятное чувство.

Я слушаю. Он говорит, и я хочу, чтобы он говорил.

— Меня радуют мелочи, — говорит он хриплым голосом. — Запах, доносящийся из окон. Прохлада сегодняшней ночи. Легкая влажность, оседающая на коже, — он сглатывает, и я смотрю, как кадык дергается на его горле. — Шум ветра снаружи, и то, как всегда казалось, будто этот дом вырос из земли, прямо как деревья.

Я вцепляюсь в край раковины позади себя.

— Прямо сейчас я не хочу быть ни в каком другом месте, — он почти улыбается. — На этом стуле, на этом полу, который всё еще в пятнах от кофейной гущи, въевшейся в щели, когда Лив в четыре года разбила кофейник, борясь с Арми.

Он опускает глаза; его длинные ноги в джинсах вытянуты вперед, пока он откидывается на спинку стула.

— Рядом с плитой, на которой готовил мой отец, — шепчет он, — и всегда следил за тем, чтобы я смотрел и учился, потому что знал, что когда-нибудь мне это понадобится.

Он продолжает:

— Я не беспокоюсь о Заливе и о том, как через год Трейс будет гребаным садовником в загородном клубе, который они построят на земле, где поселились его предки. Арми будет жить в трейлере. Мы больше никогда не увидим Далласа, а Айрон будет постоянно садиться в тюрьму и выходить из нее до конца своих дней, потому что, что бы я ни делал, — он делает паузу, и я слышу напряжение в его голосе, — я не смог ничего изменить.

В глазах щиплет.

Ничего этого не случится. Не может случиться.

— Сегодня я люблю их немного больше, а ты мне не нравишься немного меньше, — он поднимает бутылку, делает глоток и ставит ее обратно на стол, позволяя своему взгляду скользнуть вниз по моему телу. — И, возможно, я почти понимаю, что им в тебе нравится.

Жар его взгляда согревает мою кожу.

— А где будешь ты? — спрашиваю я его.

Он снова встречается со мной взглядом.

— Ты сказал, что Арми будет жить в трейлере, — напоминаю я ему. — Айрон — в тюрьме. Даллас уедет... А где будешь ты во время всего этого?

Он замирает, как статуя. Затем снова берет бутылку.

— О, я не думаю, что сам задержусь здесь надолго.

Мой желудок сжимается в тугой узел. Если он уйдет, всё закончится.

Он встает, выходя из кухни, а я стою там, слушая, как его шаги раздаются на лестнице. Наступает мгновение тишины, а затем дверь его спальни наконец закрывается.

Я стискиваю зубы и закрываю глаза. Что, черт возьми, это значило?

Что он имеет в виду?

Я иду, медленно поднимаясь по лестнице, и останавливаюсь, глядя на фотографии на стене. Семейные фото, ни одно из них не сделано профессионалом или в студии.

На болоте. На лодках. На пляже. В гостиной. Первые машины. Дни рождения.

Но ни одного снимка за последние восемь лет. Ни одного, где Лив или Трейс были бы подростками. Даллас с длинными волосами — похоже, ему там лет десять.

Мейкон и Арми есть на очень многих, потому что их полностью вырастили родители, которые и делали фотографии.

Арми с его красивыми зелеными глазами.

Мейкон с карими глазами матери.

Их мать. Я нахожу ее на одной из фотографий. Длинные темные волосы, как у Лив, и улыбка, которая не касается глаз. Глаз, которые всё равно прекрасны, несмотря на темные круги.

Прямо как у Мейкона.

Я просматриваю фотографии, замечая, что по мере взросления детей снимков с ней становится всё меньше, но на каждом из них она худеет всё сильнее и сильнее.

Слеза скатывается по моей щеке; я подхожу к комнате Арми, но не захожу внутрь. Вместо этого я пересекаю коридор и направляюсь к комнате Мейкона.

Прислонившись спиной к стене рядом с его дверью, я сползаю на пол и прислушиваюсь к нему в комнате, где она умерла.

Даллас

Первое, кем я когда-либо был в жизни, — это поэтом. С самого детства. До выпивки. До секса. До того, как побаловался коксом, начал скрипеть зубами чаще, чем улыбаться, и постоянно искать повод для очередной драки.

И еще одной.

И еще одной.

Даже не написав ни единого слова, я был поэтом. Я видел красоту в тех неожиданных вещах, которые пугали моих родителей. В заброшенных железнодорожных путях. В аду приемных семей, где жили мои друзья. В пожарах, авариях на мотоциклах и разрушениях после бури. В том, чтобы жить на полную катушку и умереть слишком молодым.

В слезах. В синяках. В чувстве покинутости.

Я не ненавидел эти вещи, потому что в них есть глубокий смысл. Ужасный.

Трагичный.

Но глубокий.

А глубокое — это красиво, потому что оно меняет нас.

Я ненавидел то, что было проявлением лени. Вещи, лишенные гордости. Такие как... кофемашины Keurig. Или карточки постоянного клиента, или рестораны, где картофельные чипсы считаются приемлемым гарниром.

Мои родители никогда этого не понимали. Почему я хотел заглянуть за край могилы деда, чтобы посмотреть, как земля сыплется на его гроб. Почему в двенадцать лет я угнал машину, чтобы выехать навстречу урагану, обрушившемуся на побережье. Почему мне нравилась размазанная помада, разбитые колени, растрепанные утренние волосы и жжение стертых губ после ночи, когда мной пользовались. Всё это было так красиво.

Красота есть даже в осознании того, что моя мать жалела, что вообще родила меня. В осознании того, что какая-то часть ее считала, что ей следовало остановиться на Айроне. Есть красота в том, что она стала началом для Трейса, Лив и меня, а мы, в свою очередь, стали ее концом.

Мир полон красивых вещей, но почти никто этого не видит.

Никто, кроме Крисджен Конрой.

Она — одно из самых красивых созданий, что я когда-либо встречал. Красота в движении. Во всём, что она делает.

Она нетороплива, обдуманна в своих движениях. Изящна.

Мне нравятся выбившиеся пряди из ее хвостов и пучков. Ее кроссовки на босу ногу. То, какие у нее добрые глаза, и как она смотрит на тебя так, словно ты — единственный человек, которого она только и ждала увидеть. Я люблю то, как она вприпрыжку преодолевает последние пару шагов к столешнице или холодильнику, как пританцовывает на кухне, когда думает, что одна, и то, как она откусывает виноградину за несколько раз. Она всегда наслаждается моментом, и я представляю, что она была бы так же счастлива на заправке, как и в замке.

Она влюблена в жизнь.

И именно поэтому я презираю ее. Она может быть тем, на что я могу только смотреть. Она — кислород, которым дышат другие. Я никогда не буду так же красив.

Я толкаю девушку в своей кровати.

— Эй, — рявкаю я, натягивая джинсы и срывая полотенце с бедер.

Она шевелится, а вторая, на кровати Айрона слева от меня, стонет во сне.

— Вставайте, — говорю я им.

Застегиваю ремень и беру полотенце, растирая им голову, чтобы высушить волосы.

— Тизз, — я снова ее трясу.