5 Братьев (ЛП) - Дуглас Пенелопа - Страница 48

У нас хватало других забот. Было проще пустить всё на самотек и надеяться, что то, что его грызло, пройдет само собой.

— Не думаю, что Мейкон знал бы, как поступить иначе, даже если бы мог вернуться в прошлое, — признаюсь я.

— А ты? — она склоняет голову. — Как ты справлялся тогда? Тебе было всего-то... двадцать?

Я медлю. Мне не нравятся эти вопросы.

Но приятно, что кто-то спрашивает. Лив, Даллас и Трейс были слишком малы, а я никогда не хотел, чтобы Мейкон еще и из-за меня переживал. Ему и так хватало.

— Когда тебя испытывают на прочность, — говорю я ей, — ты узнаешь, на что именно способен, а на что нет.

Я сказал эти же слова Трейсу меньше часа назад, но не объяснил, что имел в виду, а он и не спросил. Я откашливаюсь.

— Через несколько месяцев после того, как всё это случилось, мы с Мейконом изо всех сил пытались удержать всё на плаву. Люди в Заливе нуждались в помощи, а мы едва могли прокормить детей в собственном доме. Когда умер мой отец, клиенты ушли к другим, а Сент-Кармен дышал нам в затылок. Мы могли потерять землю в любой день, — я не отрываю взгляда от ее глаз. — Они били нас, когда мы были на самом дне.

Она испытующе смотрит на меня, и я вижу беспокойство, залегшее у нее между бровями. Она понимает, что эта история не приведет ни к чему хорошему.

— Мы заканчивали работу в одном доме, — продолжаю я, — занимались их ландшафтным дерьмом. Было поздно. И я помню, как еще подумал: почему они попросили нас приехать так поздно. Обычно этот дом был одним из первых в нашем графике первого числа каждого месяца.

Кто-то взвизгивает, но я не оборачиваюсь. Я больше даже не замечаю вечеринки.

— Муж позвал нас в дом, — рассказываю я ей, — завел светскую беседу. Мейкон просто хотел уйти, — я издаю слабый смешок, понимая, что в этом он совсем не изменился. — А потом он нас спросил.

Она замирает в ожидании моих слов.

— Он хотел, чтобы мы поднялись в спальню к его жене, — я делаю паузу. — Вдвоем. А он хотел посмотреть.

Выражение ее лица меняется.

— Ты ведь не...

— Может, мне и стоило. Речь шла о тысячах долларов, — объясняю я. — Но вот в чем дело, Крисджен. Я узнал, на что я не способен, но, возможно, я мог позволить себе такую роскошь только потому, что у меня был Мейкон. И он всегда о нас заботился. Он где-то находил деньги. А потом еще. И еще. И я, честно говоря, не знаю, воровал ли он их или убивал за них, я был просто благодарен, что он больше никогда не позволял подвергать меня подобному унижению.

Дело было даже не в сексе. Возможно, я бы смог трахнуть ее. Возможно, я бы смог взять за это деньги, и, возможно, даже на глазах у ее мужа.

Дело было в том унижении, что они всегда думали, будто нас можно купить и продать, и в стыде от того, что мы живем по другую сторону железнодорожных путей. От необходимости видеть их годами и постоянно вспоминать о том, что они могли с нами такое сделать. Мне было двадцать. Меня чуть не стошнило на подъездной дорожке, когда мы уходили.

Я никогда не позволю Дексу оказаться в подобной ситуации.

Я смотрю в ее глаза, свирепо глядя в эти голубые омуты, и сжимаю эту мягкую кожу, которая нравится мне больше, чем я когда-либо признаюсь, потому что все Святые на ощупь одинаковые. Как будто они ни дня в жизни не работали и не гнули спину под палящим солнцем. — Ты думаешь, что Даллас единственный, кто не любит богатых маленьких сучек, которые держат нас на коротком поводке. — Я приближаю свое лицо к ее, так что мы почти соприкасаемся носами. — Но какой бы милой ты ни была, думаю, лет через десять ты станешь одной из них, не так ли?

Она делает короткий, прерывистый вдох, ее пальцы сжимаются, и ногти впиваются в мою кожу. Она качает головой, а я встряхиваю ее.

— Ты ничем от них не отличаешься, — заявляю я. — Не отличаешься. Мы можем притворяться сколько угодно, но мы оба знаем, чем закончится эта история.

Я сжимаю заднюю поверхность ее бедер, слышу ее тихий стон и не знаю, почему вымещаю это на ней.

Но это чертовски приятно. Мне больше не двадцать, и я хочу трахнуть одну из дочерей этого города, даже несмотря на то, что сказал Трейсу, что не притронусь к ней. Ее растили для того, чтобы она была желанной. Для этого они и нужны.

Мой член твердеет в джинсах.

Но она заговаривает, прикасаясь к моему лицу:

— Посмотри на меня, — просит она.

Я смотрю.

— Я смотрю только на тебя, — шепчет она.

Вокруг нас бурлит вечеринка, но с тем же успехом мы могли бы быть совершенно одни, потому что ничего больше не существует. В ее глазах отражаюсь только я, ее голос звучит ровно, и она будет моей, пока я сам не опущу ее на землю.

— Хочешь заплатить за меня? — я слышу улыбку в ее поддразнивании. — У тебя больше денег, чем у меня. Теперь ты можешь играть с нами.

Она подается вперед, легко касаясь губами моей щеки, и я обхватываю ее руками, как стальным обручем.

О да, блядь.

Я затаскиваю нас за дерево в кадке, прижимаю ее к стене в тот момент, когда начинают бить напольные часы рядом с нами. Я сбиваюсь со счета ударов, поднимаю руку и провожу большим пальцем вверх-вниз по ее горлу.

— Я бы позволил тебе заплатить за меня, — я трусь губами о заднюю часть ее шеи. — Но тебе бы это не понадобилось.

Я приподнимаю ее выше и снова опускаю, с силой потираясь между ее ног. Она ахает, обнимает меня крепче, а затем накрывает мой рот своим, издавая стон. Я собираюсь сорвать с нее верх бикини, но она останавливает меня, удерживая его на месте.

Боже, мне нужно прикоснуться к ней.

Вращая бедрами, она трется об меня, и я беру ее за задницу, устраиваясь между ее ног и прижимая ее к стене. Я открываю рот, проникая языком в ее рот. И вздрагиваю. Иисусе. Что-то электрическое пробегает по моим губам, спускается по челюсти и вонзается прямо в живот, пока я растворяюсь в ее влажном жаре.

Оторвавшись от ее губ, я прижимаюсь лбом к ее лбу и смотрю ей в глаза, потирая большим пальцем один из сосков, торчащих сквозь ткань топа. Плоть твердеет, и я хочу взять его в рот. Приподняв ее выше, я покусываю его зубами и языком прямо через ткань.

Она тихо стонет и извивается:

— Арми...

Звучит как протест, но она продолжает тереться об меня.

Мы тяжело дышим и стонем, моя спина покрывается потом, член напряженно упирается в джинсы. Я целую ее и отшатываюсь, когда она кусает меня за нижнюю губу.

Я тянусь вниз, расстегивая ремень и пуговицу на джинсах.

— Нет, — наконец говорит она. Отстраняется от моего рта и опускает взгляд на бугор между нами.

Я мягко вдавливаю ее в стену.

— Нет? — дразню я.

Я провожу языком по ее нижней губе, но я просто играю с ней. Я не злюсь. Только немного разочарован.

Опускаю руку ниже, потирая ее киску через ткань и нащупывая ее твердый маленький бугорок.

Я стону. Боже, она чертовски горячая.

— Ты не дашь мне повеселиться, да? — дразню я.

Она качает головой.

— Разве это не весело?

И она снова накрывает мой рот своим, прижимаясь грудью к моей, и возобновляет трение об меня; единственное, что нас разделяет — это ее плавки и мои боксеры.

Мои руки блуждают повсюду: по ее заднице, груди, лицу... Она права. Это весело. И я бы всё равно захотел кровать, если бы мы собирались зайти дальше.

Она отрывается от моего рта с искаженным от боли лицом и стонет, и я клянусь, что чувствую ее влагу сквозь нашу одежду.

— Медленнее, — шепчу я, не решаясь посмотреть назад. — Иначе они поймут, что мы трахаемся.

Мы всё еще одеты, и мы спрятались за деревом в кадке, но не полностью.

Я крепко держу ее, пытаясь задать темп и замедлить ее, но мне всё время хочется двигаться жестче. Я вжимаюсь в нее так сильно, что чувствую кость.

— Я не могу остановиться, — говорит она, целуя меня снова и снова.

— Медленно, — я сжимаю ее бедра, пытаясь ее контролировать. — Делай движения короче.

Но она этого не делает. Она скачет на мне, откинув голову назад, пока я впиваюсь в ее шею, целуя и кусая.