5 Братьев (ЛП) - Дуглас Пенелопа - Страница 35

Она запрокидывает голову, хихикая:

— Не-е-ет!

Я слышу, как Крисджен рычит позади меня, и наконец слышу, как она запирает входную дверь и идет следом.

Мы с Арми пристегиваем детей в машине, и я смутно слышу какое-то ворчание позади себя, но Крисджен забирается внутрь, и мы трогаемся.

Ехать недалеко. На самом деле, мы едва ли покидаем ее район.

Мы поворачиваем направо, поднимаемся на холм, что довольно необычно для Флориды, а затем сворачиваем налево; взору открываются зажженные газовые фонари по обеим сторонам улицы.

Под кожей разливается гудение. Как и всегда, когда я сюда приезжаю.

Кроны деревьев нависают над тротуарами, мягкое свечение фонарей освещает легкий туман, из-за чего мне кажется, что я нахожусь совершенно далеко от Саноа-Бэй. Далеко от Сент-Кармен.

Помню день, когда я впервые работал на этой улице, и хотя тогда она была красива, это ничто по сравнению с тем, как она выглядит ночью.

Как будто в каждом доме есть мама, а на подоконнике остывает яблочный пирог.

Арми останавливается перед коттеджем 1930-х годов в тюдоровском стиле из белого камня с потертостями, которые очаровательно обнажают естественный коричневый цвет под ними. На втором этаже под самым коньком крыши виднеется одинокое окно, а ставни, очевидно, перекрашивались снова и снова на протяжении целой сотни лет.

Зеленую входную дверь украшает дверной молоток, который, как я знаю, сделан в виде совы, и в отличие от большинства домов с квадратными окнами, здесь стекла сводчатые.

Деревья возвышаются по обе стороны дорожки к парадной двери, но Арми заезжает на подъездную аллею и сворачивает к задней части дома, чтобы скрыться из виду.

— Что мы делаем? — спрашивает Крисджен.

Но я не отвечаю.

— Идем, — говорю я детям, открывая свою дверь.

Пейсли копошится, пытаясь отстегнуть ремень безопасности. Марс идет за мной.

Я прохожу мимо боковой двери и иду к передней части дома, желая, чтобы Крисджен увидела его именно таким. Достав ключи, я отпираю дверь и распахиваю ее, отступая в сторону, чтобы впустить остальных.

Дети вбегают внутрь, за ними Арми с Дексом, а Крисджен бросается за братом и сестрой.

— Стойте! — кричит она. — Нет.

Но я тяну ее назад и подхватываю на руки.

Она брыкается, хмуро глядя на меня.

— Что ты делаешь? — выплевывает она. А затем кричит: — Марс! Пейсли!

— С ними всё будет хорошо.

— Ты присматриваешь за домом? — спрашивает она меня. — Откуда у тебя ключ?

Я улыбаюсь и заношу ее внутрь на руках, как невесту, отчасти заводясь от того, какой стервозной она стала с тех пор, как перестала со мной спать.

— Отпусти меня, — ноет она.

— Нет.

— Чувак, — ругается она. — Давай же. Они что-нибудь разобьют. Мне нужно увести их отсюда.

Наверху раздается тяжелый топот ног — дети исследуют коттедж, а я не включаю свет, чтобы не привлекать внимание соседей к тому, что здесь кто-то есть, хотя не должен.

Она ерзает в моих объятиях, и я снова приподнимаю ее, перехватывая поудобнее. Забавно. Когда она была сверху, то никогда не казалась такой тяжелой.

— Мне никогда особо не нравился твой дом, — я слегка пинаю дверь позади себя, закрывая ее. — Или дом Клэй, да и большинство домов на этой стороне железнодорожных путей.

Я иду налево, спускаюсь на две ступеньки по паркетному полу в гостиную, где красуется кирпичный камин. Хозяин, вероятно, включает его только вместе с кондиционером, чтобы хоть как-то вынести жару ради капли атмосферы.

— Твой дом слишком утонченный, — говорю я ей. — Слишком холодный.

Запах кирпича, кожи и женских духов, вероятно, всё еще витающий над мягкими креслами с высокой спинкой с прошлого приезда хозяев, наполняет мои легкие, и я не могу представить, чтобы здесь могло жить больше двух человек.

Двое людей, читающих в этих креслах. Смеющихся за бутылкой вина. Ужинающих, принимающих ванну в старой ванне наверху, слушающих пластинки и всегда способных услышать друг друга. Никогда не вынужденных кричать или говорить громче шепота. Никаких ссор. Ничего не бьется.

— Но этот дом... — задумчиво произношу я, оглядываясь вокруг. — Здесь я мог бы жить.

Я чувствую, как она пялится на меня, и уверен, что она гадает, не пьян ли я, потому что считает меня неспособным оценить какой-либо другой декор, кроме пирамид из пивных банок и самурайских мечей. Конечно, у меня в комнате дома действительно есть два самурайских меча.

Я прохожу глубже в комнату, и она обвивает рукой мою шею, чтобы удержать равновесие.

Я несу ее мимо книжных шкафов из красного дерева и старинной вазы на пьедестале в углу.

— Я бы хотел когда-нибудь открыть свое дело, — говорю я ей. — Место, куда люди будут приходить посидеть и поболтать за кружкой пива.

— Вроде бара?

— Паб, — возражаю я.

— А есть разница?

— Да, разница есть, — я хмуро смотрю на нее сверху вниз. — Бар — это попойка и драмы. А паб — это... — я замолкаю, оглядывая комнату, словно искомое слово написано на стенах. — Сообщество. Место, где ты чувствуешь себя как дома.

Отсюда и название pub. Public house — общественное заведение. Это место для встреч.

— Уютное место, — продолжаю я, — где музыка играет не слишком громко, а еда вкусная. Атмосфера такая, словно ты находишься в книге. Камин и повсюду дерево: мебель, барная стойка, стены.

Я оглядываю гостиную; ее тело под моими пальцами теплое. Она мягкая. Особенно в бедрах, и мне это нравится. Я могу нащупать ребра на ее спине. Раньше я этого не замечал.

Я слегка улыбаюсь, продолжая:

— Посетители всё равно что друзья, и это мое место. Какое-то сонное место, за исключением вечеров субботы, когда играет живая музыка и полы трясутся, пока все подпевают. Люди, с которыми можно поговорить. Люди, которые рады там находиться. Рады видеть тебя. Вот такая работа мне бы понравилась, — я смотрю на нее. — А потом я бы возвращался в тихое место. Куда-то вроде этого, что тоже было бы моим, где я один и...

Я ловлю ее голубой взгляд.

— Куда-то, где я один и...

И мне не нужно улыбаться, если я этого не хочу.

Но вслух я этого не произношу.

— Мейкон не захотел бы ничего этого слушать, — признаюсь я. — Того, что иногда я хочу уехать. Он чуть не убил себя, пытаясь сохранить нашу семью. Даллас обосрал бы мою мечту, а Арми и Айрону ни к чему мое нытье. Ты единственная, кому я это рассказал.

Она смотрит на меня, и я умолкаю.

Сделал ли я всё как-то странно?

Не уверен, зачем я ей это рассказал.

— Не думаю, что когда-либо держал тебя вот так раньше, — дразню я.

— У нас были не те отношения.

Это да. Мы вместе ели. Еда навынос по пути ко мне. Иногда завтрак на следующее утро. Вероятно, это один из самых длинных разговоров, которые у нас когда-либо были. Разговоры — это не то, для чего мы были нужны друг другу.

— Я рад, что ты ушла из моей спальни в ту ночь, — я ставлю ее на ноги. — Думаю, каждому нужно время, чтобы понять, чего он хочет и чего стоит. Некоторые люди годами довольствуются чем-то, просто потому что это лучше, чем ничего, пока однажды мы, наконец, не понимаем, что на самом деле это не так. Ничто — это лучше, чем неправильное.

Неправильные вещи убивают нас изнутри.

Она стоит и всё еще смотрит на меня снизу вверх, но ее рука так и не покинула моей шеи.

— Это зимний дом, — наконец объясняю я, указывая на дом. — Фред Коркоран с женой приезжают сюда из Бостона каждый ноябрь перед Днем благодарения, но пару дней назад я видел здесь кое-кого из персонала: они убирались, стирали простыни и заполняли холодильник, готовясь к их приезду.

Я беру ее руку в свою и веду за собой, обратно в вестибюль, к кухне.

— Пару лет назад мне дали ключ, чтобы я приглядывал за их котом, когда они уезжали на выходные, — говорю я ей через плечо, — и так и не попросили его вернуть, так что...

— А здесь нет системы сигнализации?

— Полагаю, они решили, что при патрулировании района охраной она им не нужна.