Выжить в битве за Ржев. Том 4 (СИ) - Ангелов Августин - Страница 17

Он говорил быстро, сбивчиво, словно боялся, что его перебьют, не дадут выговориться. Попаданец слушал, и в горле у него нарастал тяжелый ком. Этот парень — его родной дед! Тот самый, который должен был погибнуть где-то там на безымянной высоте у Васильковского узла немецкой обороны. А теперь он спасен. Но как же ему об этом сказать, или даже намекнуть?

Внезапно парень сам спросил:

— Товарищ майор… а почему вы ко мне так? Я ж простой связист. А вы — майор из ОСНАЗа. А смотрите на меня… как на родного, что ли. Помогаете, интересуетесь…

— Я твой родственник дальний, троюродный дядя, — решился сказать Ловец, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я скоро снова ухожу на задание за линию фронта. Вот и пришел убедиться, что у тебя все хорошо.

— А, теперь понятно! Я и сам догадывался, потому что вы похожи на меня, вернее, я похож на вас, — пробормотал Денисов, покраснев от смущения еще больше.

Ловец спросил:

— Как там твоя жена Светлана и маленький сын Сергей поживают?

Денисов ответил охотно, уже без смущения, как родственнику:

— Малыш здоров. А жена даже ко мне сюда приезжала. Сейчас добивается перевода поближе к моему месту службы. Товарищ Угрюмов обещал посодействовать.

— Угрюмов слов на ветер не бросает. Он поможет, раз обещал, — сказал Ловец. — Ты только не подводи его. И береги себя.

— Беречь себя — это я умею, — Денисов улыбнулся, и в этой улыбке Ловец узнал свою собственную — ту самую, с которой он иногда смотрел в зеркало. — И вы тоже себя берегите!

Ловец протянул руку. Денисов пожал ее, и рука у парня была горячая, сильная, совсем не похожая на руку недавнего мальчишки. Все-таки он снайпер, который пристрелил три десятка немцев. И попаданец подумал, что надо бы похлопотать о награде для деда, который теперь стал ему названным троюродным племянником.

Рекс все это время гулял рядом, обнюхивая Денисова. Наконец подошел к нему вплотную, а Денисов погладил умного пса. И Ловец обрадовался, что они поладили.

Он развернулся и пошел прочь, чувствуя спиной взгляд парня. Рекс трусил рядом. Потом пес, забежав немного вперед, остановился, взглянув в глаза хозяину. И в его собачьем сознании пульсировало недоумение: «Этот молодой щенок? Почему вожак так волнуется из-за него? Он слабый. Его надо защищать».

«Да, — мысленно ответил Ловец. — Его надо защищать. Любой ценой. Потому что он — из моей стаи».

После встречи с Денисовым Ловец направился к госпиталю. Рекс держался рядом, настороженно поводя ушами. Но внутрь госпиталя пес не пошел. Оттуда пахло карболкой, йодом и чем-то еще, характерным для мест, где одновременно лежит и болеет множество людей. Полины здесь давно не было.

Какие-то незнакомые санитарки сновали по коридору, где-то в глубине стонали раненые… Ловец остановился в нерешительности. Тут появилась пожилая медсестра с усталым лицом. Она вышла из палаты, держа в руках окровавленные бинты, и направилась прямо к нему.

— Мне нужен боец Баягиров, — обратился Ловец к пожилой медсестре. — Он снайпер. Из народности эвенков.

Женщина подняла усталые глаза, вгляделась в лицо Ловца, потом перевела взгляд на новенькую форму и петлицы майора.

— Вторая палата, налево. Там у нас выздоравливающие, — сказала она, накидывая на плечи майора белый халат. — Только он у вас… неспокойный. Доктор сказал этому Чодо, что еще надо полежать. А он уже рвется на фронт. Вчера чуть медсестру не прибил, когда она бинты менять пришла. Говорит, что уже здоров, а у самого рана еще кровоточит.

— Я поговорю с ним, — кивнул Ловец.

Палата для выздоравливающих оказалась большой. Раненые сидели на койках, о чем-то тихо переговариваясь. Но, как только увидели майора из НКВД, так сразу все разговоры стихли. Койка, стоявшая у окна, была аккуратно застелена и пуста.

— Убежал, что ли? — пробормотал Ловец, оглядываясь.

Из-за койки донеслось тяжелое дыхание. Ловец шагнул вперед и увидел его. Чодо Баягиров отжимался от пола.

— Здравствуй, Чодо, — тихо сказал Ловец.

Эвенк перестал отжиматься, замер. Повернулся. Вгляделся. И лицо его вдруг изменилось — удивление сменилось узнаванием, потом — чем-то, похожим на надежду.

— Ловец? — переспросил он, и голос его дрогнул. — Ты… живой?

— Живой, как видишь. Даже майором стал, — Ловец подошел ближе, присел на корточки. — А ты чего на полу? Койка пустая стоит.

Баягиров махнул рукой в сторону койки с презрением:

— Не могу лежать. Не мое это. Спина болит, ноги затекают. А мне… — он посмотрел на Ловца, и в этом взгляде было столько тоски, что у попаданца сжалось сердце, — мне на войну надо. Охотиться на немцев хочу. В лес хочу. Там воздух и ветер. А здесь я задыхаюсь, как рыба на берегу.

— Рана как? — спросил Ловец, протягивая эвенку свой сухой паек в большом бумажном пакете, выданный с утра в столовой комсостава.

— Рана — это ерунда, — Баягиров поморщился. — Пуля прошла навылет, кость не задела. Мясо зажило почти. Доктор говорит — еще неделю. Но я уже здоров. — Он поднял на Ловца глаза, и в них плескалась отчаянная мольба, которую гордый охотник старательно прятал за напускной бравадой. — Я не могу здесь больше, Ловец. Не могу, пойми. Эти стены… эти запахи… они меня убивают. Я хочу на простор. Хочу воевать дальше вместе с тобой.

— Знаю, — кивнул Ловец. — Потому и пришел.

Баягиров замер, не веря своим ушам, спросил:

— Ты… берешь меня с собой?

Ловец кивнул.

— Если доктор отпустит.

— Доктор? — Чодо усмехнулся, и в его глазах снова сверкнул тот самый диковатый, непокорный блеск, который Ловец запомнил еще по первому знакомству. — Доктор мне не указ. Я сам себе хозяин.

— В армии — нет, — твердо сказал Ловец. — В армии командир — хозяин. А пока ты в госпитале — доктор за командира. Так что будем договариваться с доктором по-хорошему.

Он вышел в коридор, разыскал лечащего врача, — молодого хирурга с усталыми, но внимательными глазами. Тот выслушал Ловца, покачал головой, сообщив:

— Товарищ майор, я понимаю, война, люди нужны. Но у него рана открылась вчера, когда он с койки спрыгнул и отжиматься начал. Если он сейчас пойдет в рейд, через неделю вернется с гангреной. Дайте ему хотя бы десять дней. Я его на ноги поставлю, гарантирую.

— Нет у нас десяти дней, — сказал Ловец. — Мы через день уходим. И мне нужен этот снайпер. Он лучший. И еще, — Ловец кивнул в сторону палаты, — он без дела зачахнет здесь. Или сбежит на фронт, а вы его не удержите.

Доктор вздохнул тяжело, потер переносицу и проговорил:

— Характер у него совсем непростой. Это верно. Но если рана откроется в лесу, вы можете его не спасти. Перевязки нужны будут каждый день. В полевых условиях трудно обойтись без инфекции…

— У нас будет фельдшер и санинструкторы, — перебил Ловец. — Лучшие. И я отвечаю за него головой.

Врач посмотрел на него долгим взглядом, потом махнул рукой:

— Ладно. Забирайте своего бойца. Но если что — я предупреждал. Пусть распишется, что по своей воле уходит на выписку. И вы тоже распишитесь, что забираете его под свою ответственность.

Когда Ловец вернулся в палату, уладив все формальности, Баягиров уже стоял на ногах уверенно, ни на что не опираясь. Он успел натянуть гимнастерку и форменные брюки-галифе, обуться в валенки и надеть шинель, перебросить через плечо вещмешок и нахлобучить на голову шапку-ушанку со звездочкой.

— Я подписал документы, выписали тебя, — сказал Ловец. — Смотрю, ты уже успел собраться?

— Да мне быстро собираться. Ничего почти у меня нету, — ответил эвенк, и на его лице появилось подобие улыбки. — Ждал тебя. Знал, что придешь.

Ловец протянул ему бумагу о выписке.

— Я и не надеялся так быстро, товарищ командир, думал, что еще долго промурыжат, — сказал эвенк, вдохнув полной грудью свежий морозный воздух, когда они вышли на крыльцо. Голос его звучал глухо, но в глазах блестело что-то, похожее на слезы. — Там, в лесу… я отдам долг. Ты меня спас тогда, вынес на себе, когда меня ранили. Я не забыл.