Возвращение Синей Бороды - Пелевин Виктор Олегович - Страница 5

Сказки эти до сих пор рассказывают в Бретани обученные и финансируемые французским министерством культуры старухи. Вполне вероятно, что в них действительно отразилась история страшного средневекового маньяка – хотя как раз своих жен он не трогал.

Если выражаться нашим языком, Жиль де Рэ – серийный убийца. Местом его зверств были принадлежащие ему замки: Машкуль, Тиффож, Шантосе – и некоторые другие локации. Перед казнью Жиля обвинили в тяжелейших преступлениях: убийствах детей, содомии, ереси и колдовстве. Он полностью признал вину.

Демонов сир де Рэ призывал для получения богатства. С какого-то момента эта надежда стала, так сказать, его главным бизнес-планом, что несколько романтично звучит даже для XV века.

Преступления начались после смерти Жанны д’Арк и завершения активной военной карьеры (Жиль участвовал в нескольких кампаниях, но без прежнего задора). С 1432 по 1440 год он замучил огромное число детей, в основном мальчиков из крестьянских семей (но были и девочки). Возраст его жертв колебался от 7 до 18 лет.

Конечно, Жилю помогали вассалы и слуги – они заманивали малышей, ищущих работы или милостыни. Некоторые жертвы были рекрутированы в качестве «пажей». Способов похищения было множество: Жиль, например, лично отбирал мальчиков-хористов (их он, однако, не убивал).

Детей насиловали и жестоко убивали (протоколы допросов нельзя читать без омерзения и ужаса). Тела сжигали в огромных каминах, топили в выгребных ямах, просто складывали в пустующих комнатах и башнях. Части детских тел использовали в алхимических ритуалах и для вызова духов.

Сколько было жертв?

Вот слова, прозвучавшие на светском суде:

«…поименованный сир похитил сам или с помощью слуг множество детей – не десять и не двадцать, а тридцать, сорок, пятьдесят, шестьдесят, сотню, две и более, так что в точности не счесть».

В обвинительном акте церковного процесса (церковный и светский суды следовали друг за другом) было сказано, что Жиль де Рэ «убил или велел убить сто сорок детей, а то и более, девочек и мальчиков».

В этих «не счесть» и «а то и более» – вся суть средневековой юриспруденции. Голгофский некстати вспоминает свой диалог с таксистом у Курского вокзала:

– За сколько доедем до Кратово?

– А *** его знает, – сплевывает таксист.

– Столько у меня нет, – подводит итог Голгофский и идет искать возницу со славянской внешностью.

Возможно, неуклюжей шуткой автор хочет разрядить жуткую атмосферу, возникающую при описании зверств французского маршала.

В убийствах Жилю помогали слуги Пуату и Анрие – они дали подробные показания на процессе.

«Сир де Рэ наслаждался, глядя на отрезанные детские головы, – рассказал Анрие, – показывал их мне и Пуату, вопрошая, какая из них является прекраснейшей – отрубленная только что, вчера или позавчера…»

По этому признанию мы можем судить о кошмаре, окружавшем высокородного монстра. Мало того, что он обезглавил ребенка, вторая детская голова лежит в его покоях со вчерашнего дня (обычно он совершал преступления в уединенных личных апартаментах – такие были у него в каждом большом замке), а третья – аж с позавчерашнего.

Жиль де Рэ убивал не только мальчиков, но и девочек – последних обычно в тех случаях, когда его шайка не могла найти в окрестностях замка очередного мальчишку.

Это не чьи-то извращенные фантазии – таковы реальные протоколы.

Мы не будем приводить подробные описания этих зверств – клиническая картина ясна. Трудно представить себе монстра, способного на такие преступления. И тем не менее, он реально существовал – и был полностью изобличен.

Конечно, исчезновения детей были замечены. И всем было ясно, кто за этим стоит. Но правила средневекового мира делали сеньора практически неуязвимым; в конце концов Жиля прижали не за многочисленные детоубийства, а за то, что он нарушил феодальную иерархию, ворвавшись с вооруженными людьми в церковь, и взял в заложники слишком заметного церковного функционера (причиной был чисто имущественный спор).

Если бы не эта дикая выходка, он мог бы остаться безнаказанным. Его развлечения были чрезмерны в своей массовой кровавости – но их общий гедонистический тон отнюдь не противоречил нравам тогдашней элиты.

«Можно подумать, – констатирует Голгофский, – что мы попали в какую-то Англию двадцать первого века, где власть годами не может ничего сделать с гнездом бандитов и насильников по политическим причинам…»

Голгофский, как мы видим, все еще рядится в тогу беспристрастного историка и социолога. Он продолжает свои англофобные выпады даже после обнаружения их пренатального корня – но внимательный читатель чувствует, что автору не по себе.

Причина ясна.

Каково это – понять, что ты был когда-то одним из самых страшных убийц человечества? Даже если это был не совсем ты?

Сохраняется ли на переродившемся ответственность за содеянное в былых существованиях? Сложный вопрос.

Главная проблема в том, что Голгофский не помнит ни одного из страшных преступлений, в которых Жиль де Рэ покаялся перед смертью.

Зато ему вспоминается много деталей французского феодального быта XV века. Битвы и пиры, куртуазные похождения (Жиль позволяет себе очень многое, но не совершает описанных в протоколах патологических убийств, которые мог бы вспомнить Голгофский). Ни одного из страшных преступлений, в которых он покаялся перед смертью, Голгофский не видит.

Есть, однако, воспоминания, которые трудно объяснить: Жиль, полный страха, стоит над дымящимися горшками с благовониями… Он чертит мечом круги на каменном полу каминного зала – и ему помогают слуги. Иногда рисунок весьма сложен… Дальнейшее как обрезано.

Голгофский решает, что следует продолжить опыт.

Ретрит давно кончился, но плейлист и кристалл лабрадорита остались. Голгофский подолгу лежит на матрасе в ретритном зале, слушает «Dead can Dance» и яростно дышит, сжимая каменную пластину. Даже без этих тягучих унылых звуков он знает теперь, что dead can dance, да еще как.

Коллекция трансперсональных воспоминаний понемногу пополняется. Голгофский вспоминает встречи с французским дофином, заново переживает, как убивал людей на поле боя – но там пытались убить его самого… Ни одного из приписываемых ему кровавых детоубийств он так и не может увидеть.

Граница памяти – дымящиеся горшки, чертежи на полу каменного зала и темный, животный ужас, вызванный приближением каких-то демонических гостей. Дальше холотропное дыхание не ведет.

Голгофский связывается с фасилитатором ретрита по зуму. Та говорит, что некоторые вытесненные или слишком уж страшные воспоминания скрыты в «потоке сознания» гораздо глубже, чем остальные, и к ним можно пробиться только через практику и сосредоточенность.

Голгофский на всякий случай идет в церковь на исповедь.

Священник объясняет, что христианство не работает с материалом прошлых жизней, и эти воспоминания – скорей всего, просто бесовское наваждение, вызванное оккультным ритуалом.

Каяться за сотворенное в «прежней жизни» нет смысла – достаточно покаяния за участие в греховном бдении, вызвавшем видения (священника сильно интересует, была ли после холотропного ретрита гомосексуальная оргия, или нет – в Кратово затаились многие высокопоставленные хлысты-либералы, и исповедник хорошо знает свою паству с ее «родитель Бога номер один, родитель Бога номер два»).

Припав к истоку, Голгофский получает духовное утешение и напутствие – но все же уходит неудовлетворенным.

Надо сказать, что и в Средние века, и позже не все верили в виновность де Рэ. Многие полагали, что имел место обычный отжим феода с помощью голубиного права (телефонного тогда еще не было). Вот как выразился известный скептик Вольтер:

«В Бретани приговорили к смерти маршала де Рэ, обвиненного в колдовстве и в том, что он якобы резал глотки детям, чтобы их кровью творить заклинания».

«Якобы». Интересно, однако, выражение «их кровью творить заклинания». В материалах процесса такой формулировки нет – но у Вольтера, вероятно, свои источники, да и сам он жил в непростое время.