Аудит империи (СИ) - Старый Денис - Страница 23

— Дочь…

— Батюшка, — склонив голову сказала Анна.

Я сделал два тяжелых шага навстречу. Они дались мне не без труда. Сапоги гулко ударили по наборному дубовому паркету. Остановившись вплотную, я протянул руку и мягко, но настойчиво приподнял ее за подбородок, заставляя посмотреть мне в глаза.

В ее темных, глубоких, по-настоящему петровских глазах мелькнуло смятение. Она привыкла к дистанции. Привыкла к тому, что государь-батька всегда где-то далеко: строит корабли, рубит головы, пишет законы или гневается.

— Оставь политесы, Анюта, — тихо произнес я, вглядываясь в ее тонкие, умные черты лица. — Что читаешь нынче? Всё французские романы или что потяжелее?

— Лейбница, батюшка… И записки по механике, что вы привезли, — чуть слышно ответила она. Губы ее дрогнули, но взгляд она не отвела.

Господи. Какая же она умница. И какую беспросветную, короткую судьбу уготовила ей реальная история. Выдать замуж за тщеславного голштинского герцога, отправить в продуваемый всеми ветрами Киль, чтобы она тосковала по родине и угасла там в двадцать лет от родильной горячки, произведя на свет будущего полоумного Петра III?

Ну уж нет. Пока я нахожусь в этом теле и правлю этой империей, такому не бывать.

Я вдруг усмехнулся и неожиданно для нее — да и для самого себя — шагнул еще ближе и крепко обнял.

Анна замерла. Оцепенела, словно птица, пойманная в силки. Жесткое сукно моего камзола царапнуло ее нежную щеку. Несколько долгих секунд она стояла, вытянувшись по стойке смирно, а затем вдруг робко, неуверенно подняла руки и обхватила меня в ответ. Ледяная корка дала трещину.

— Слушай меня внимательно, дочь, — проговорил я, глядя поверх ее аккуратно уложенных волос в высокое, заиндевевшее окно дворца. — Я знаю, что редко бываю ласков. Всё дела, суета, империя эта треклятая тянет жилы… Но ты должна знать одно.

Я отстранился, положив тяжелые ладони ей на хрупкие плечи, и заглянул прямо в расширившиеся от удивления глаза.

— Если не желаешь, то можешь за голштинца того не выходить. Твое счастье мне дороже. А мы и так Голштинию в кулаке держать станем. Ведаю я, — а я действительно это знал. — Что к Петру, внуку моему ты прикипела. Так и возьми над ним воспитание. Стань матерью ему. А голштинец… Пущай в России живет, коли что.

В ее глазах блеснули слезы. Для восемнадцатого века это были слова немыслимые, почти еретические. Дочь монарха — это высший сорт дипломатической валюты, инструмент большой игры. А тут — такие речи.

— Батюшка… Вы в своем уме ли? То есть… простите, государь, я не то хотела сказать… — она испуганно запнулась, прижав тонкие пальцы к губам, пораженная собственной дерзостью.

Я рассмеялся. Искренне, раскатисто, так, что звякнули подвески на канделябрах.

— В своем, Анюта. В кои-то веки — абсолютно в своем. А теперь ступай. И скажи своим учителям, чтобы добавили тебе в расписание политэкономию и географию. Моей Империи нужны не только послушные принцессы, но и умные советницы.

Она плавно присела в глубоком, безупречном реверансе. Но когда Анна подняла голову, на ее губах играла совершенно иная улыбка — живая, теплая и полная безграничной преданности.

Я коротко кивнул Анне, отпуская её, и стал собираться с духом. Пора было полноценно выходить к людям.

Петербург

29 января, 8 часов 20 минут

Гвардейские офицеры пили. Вернее, они пытались опохмелиться в полутемной, пропахшей кислым вином и табачным дымом зале полковой канцелярии, но делали это так неумело и нервно, что процесс стремительно перерастал в новую пьянку — еще более беспробудную и мрачную, чем накануне.

Именно что мрачную. Гвардия была растеряна. Буквально сегодня утром, стоя на плацу и слушая щедрые посулы светлейшего князя Меньшикова, эти люди в зеленых и синих мундирах чувствовали себя истинной властью. Они мнили, что преторианцы, янычары, те, кто решает судьбу престола огромной Империи.

Ведь кто они при Петре? Элита военная, но именно что военная, а нисколько не политическая. Не решает кому сидеть на троне. Власть опьяняет. Однажды поверив, что от тебя зависят судьбы, сложно после отказаться от такого тянущего за собой шлейф из пороков, чувства.

А еще деньги… Многие уже мысленно распределяли между собой поместья, золотые табакерки и новые чины, которые неминуемо должны были посыпаться на них, как из рога изобилия, едва Екатерина наденет корону. Бывшая никем, но ставшая императрицей Всероссийской должна понимать, что ее власть иллюзорна и нужно задобрить всех и каждого, кто добыл трон.

От власти, как правило не отказываются, если только ты уже ощутил ее сладкий, дурманящий аромат. Когда ты понял, что можно не быть безмолвным винтиком военной машины, слепо подчиняющимся приказам жесткого Государя, а можно самому стать вершителем судеб, лишь издали наблюдая за тем, кто именно будет греть трон.

А теперь этот карточный домик рухнул. Мертвый Император оказался жив. И он смотрел на них из окон дворца так, что кровь стыла в жилах.

— Нужно Александра Даниловича выручать… — вдруг прохрипел в повисшей тишине осипший голос поручика Антона Ивановича Манджарова.

Только что в зале стоял гул голосов и звон металлических кубков, но после этих слов установилась звенящая, зловещая тишина. Манджаров, бледный, с расстегнутым воротом рубахи, просто озвучил мысль, которая ядовитым облаком висела в спертом воздухе. То ли он был пьянее остальных, то ли просто оказался самым отчаянным, понимая, что взял от Меньшикова слишком много серебра, чтобы Государь оставил его в живых.

— Мы птенцы Петра! — взвился с места молодой подпоручик Павел Воронцов. Он с такой силой ударил своим медным кубком о дубовый стол, что рубиновое вино брызнуло на измазанную скатерть, словно кровь. Глаза юноши горели яростью. — Скотина! Ты измену Государю предлагаешь⁈

Манджаров тут же вскинулся, опрокинув тяжелый стул. Его рука хищно метнулась к поясу и недвусмысленно легла на эфес шпаги.

— Заткнись, щенок! — прорычал поручик, обнажая клинок на ладонь. — Петр при смерти! Нам глаза отводят! Если светлейшего в застенок бросят, завтра нас всех поодиночке Ушаков на дыбу утащит! Сказывали, что это он подставил всех. Он — зло. Светлейший в Полтавской битве решил… Он за отца был. Кто со мной, братцы⁈ Кто выручать Светлейшего?

— Не позволю! Сие супротив самого императора! — возражал поручик Воронцов.

Рядом с ним уже были некоторые офицеры. Причем цвет мундира не имел значения. А ведь семеновцы часто спорили с преображенцами.

— Государь всегда со Светлейшим. Не быть такого, что супротив его пойдет. Сам князь сказывал о том, — продолжал Манджаров.

Но даже он, даже в изрядном подпитье не решался сказать, что императора подменили, или в него бесы вселились. Вот только это и без слов понимали те, кто выступал на стороне Манджарова.

Зал раскололся надвое. С лязгом стали вылетать из ножен шпаги. Половина офицеров, те, у кого карманы оттягивало меньшиковское серебро, качнулась к Манджарову. Другие, верные присяге или просто напуганные до смерти воскрешением царя, сплотились вокруг молодого Воронцова. Воздух заискрил. Еще секунда — и зеленое сукно мундиров окрасится красным. Гвардия собиралась резать гвардию.

Двойные двери распахнулись с такой силой, что ударились о стены с пушечным грохотом.

— Шпаги в ножны! — Голос ударил по барабанным перепонкам, как раскат грома.

На пороге, в сопровождении десятка гренадеров с примкнутыми штыками, стоял секунд-майор Степан Салтыков — один из тех шести, что только что вышли из спальни Императора. Следом за ним в залу шагнул его товарищ, секунд-майор Алексей Мещерский. Их лица были бледными, но в глазах горела абсолютно непреклонная, холодная решимость людей, получивших приказ от самого Бога.

— Господа, я призываю вас к порядку! — процедил Салтыков, чеканя шаг. Он вошел прямо в центр зала, не обращая внимания на обнаженные клинки, направленные друг на друга.