Аудит империи (СИ) - Старый Денис - Страница 15

Остались только Матюшкин, и то я его остановил. А то скромняга засобирался.

Ушаков вон и не сдвинулся с места. Еще тут был… А вот он и есть — Остерман Андрей Иванович.

Адреналин начал отступать. Внутри снова начала разливаться тяжелая, свинцовая слабость. Ноги дрожали. Если я сейчас упаду в обморок — весь эффект от моего «воскрешения» пойдет прахом.

— Соберите верных и охраните престол. Я жив. И многое предстоит, — говорил я на морально-волевых.

— С Божьей помощью и неусыпными молитвами, — подал голос Прокопович.

Его тоже пробовали, ставшие вдруг сверхисполнительными гвардейцы вытеснить. Но я рукой только махнул и Феофана оставили.

— Меншикова… на дыбу, пытать не сильно, кабы не издох, — прохрипел я, глядя в расписной потолок. Каждое слово давалось с боем. — Катьку… запереть. До дальнейших… моих распоряжений.

Я сделал судорожный вдох. Воздух со свистом прошел сквозь пересохшие губы.

— И если что… со мной случится… Считайте последней волей… Четвертовать обоих, — я повенулся к Феофану и сказал. — Владыко. Побудь рядом. Спать буду, ты молитвы почитай.

После прозвучавших указов и наставлений, мой организм, словно решив, что программа-минимум выполнена, принял самостоятельное решение отключиться — вопреки воле разума. Черная пелена стремительно сузила поле зрения. Опасно было сейчас терять сознание, ой как опасно… Но, похоже, уворачиваясь от пули, я выгреб из своего нового тела абсолютно все неприкосновенные резервы.

Темнота накрыла меня с головой. Может проснусь в клинике? Может выжил я после того выстрела и все это сон?

Нет… не сон.

Я вынырнул из небытия резко, с четким осознанием, что мне снилась какая-то беспросветная, удушливая ерунда. Какие-то липкие страшилки. Впрочем, я в упор не помнил, что именно. Наверное, это и к лучшему. Зачем тащить за собой плохие сны, если в этой реальности жить нужно, постоянно выискивая хотя бы лучи света даже в самой кромешной тьме?

Я прислушался к себе. Главным, подавляющим все остальные чувства ощущением была жажда. Жутко, невыносимо хотелось пить. Горло напоминало потрескавшуюся глину.

Я уже дернулся, чтобы подозвать слугу и потребовать кубок воды, как вдруг липкий, животный страх сковал позвоночник.

Память Петра услужливо напомнила о причине его смертельного недуга. Стриктура уретры. Непроходимость. Если я сейчас напьюсь, в мочевом пузыре снова скопится жидкость, которая не сможет выйти. Повторится тот самый адский, разрывающий изнутри кошмар уремии, который и привел к смерти реального Петра Алексеевича. Замкнутый круг.

Нет? Ну так за работу! Времени у меня мало. За пятьдесят годков уже перевалило. А дел невпроворот.

Петербург.

28 января 1725 года, 21 час, 15 минут.

Я лежал в полутьме, сглатывая сухую слюну, и смотрел на серебряный кувшин с водой, стоявший на столике. Я спасся от пули заговорщиков. Но как спастись от собственного тела?

Сжал кулаки, отбрасывая малодушные мысли. Умереть от разрыва пузыря или сойти с ума от обезвоживания? Выбор невелик. Но не пить же я не могу.

Я с трудом приподнялся на локтях и хрипло позвал в темноту:

— Воды… — мой голос прозвучал как шелест сухой листвы по камню.

А во рту такой суховей, что та знойная пустыня.

Тень, жавшаяся в углу опочивальни, метнулась к столу. Спустя мгновение чьи-то дрожащие руки поднесли к моим губам тяжелую серебряную чашу. Я припал к холодному металлу. Вода отдавала серебром и какой-то травяной горечью, но в тот момент казалась слаще лучшего вина. Я сделал три больших глотка, силой заставляя себя оторваться.

— Спаси Христос, Евдокия, — сказал я служанке, которая все та же оставалась рядом со мной.

— Ваше величество… — чувства женщину переполняли. — Я рада служить вам.

Я с подозрением посмотрел на нее. Глаза поломои горели огнем, словно бы маньячка была передо мной. Но чувство голода, проснувшееся внутри давило на мозг. И это же хорошо! Значит смерть откладывается. Живем!

— Кашу… мне поесть нужно, — сказал я.

— Мясо запеченное в тесте есть, ваше величество.

— Кашу… Какое мне мясо. Еще чтобы болел живот не хватало, — сказал я, подумал… — Чаю еще. А лучше сперва бульон. Этот… мясной отвар. Куриный.

— Нынче. Скоро…

Я только улыбнулся.

Евдокия ушла. И мой тон резко переменился.

— Лекаря… Блюментроста ко мне. Живо! — как мог громко я, откидываясь на влажные от холодного пота подушки.

— Бузде…– в приоткрытые двери, высунув только нос, сказал незнакомый мне гвардеец и убежал.

Послышалась возня у дверей. Кто-то негромко, но решительно требовал прохода, но гвардейцы не пускали.

— Вот же сукины дети, — улыбнулся я, приподнимаясь и занимая положение сидя, облокачиваясь на высокую спинку кровати. — Бунт учинили, гвардия, мать ее, а теперь выслуживаются.

Я остался лежать, прислушиваясь к ощущениям внизу живота. Пока там было лишь тупое, тяжелое жжение, но я знал: как только вода дойдет до почек, начнется ад. Уретра перекрыта стриктурой. Если не дать жидкости выход, мочевой пузырь лопнет, или начнется уремия — заражение крови собственными токсинами. Именно от этого Петр I кричал не своим голосом последние несколько суток, пока не впал в кому.

Дверь скрипнула, и в спальню скользнула высокая фигура в черном рясе. Феофан Прокопович. Архиепископ Псковский, главный идеолог империи, человек потрясающего ума и абсолютной, ледяной беспринципности. Уже доказавший свою верность.

— Государь, ты дозволишь? — спросил он.

— Тебе? Дозволю! Токмо гордыня — грех. Расположением моим не гонорись, — сказал я. — Чай за дверьми многия меня желают видеть. Так что не возгордись, владыко.

— Нынче вижу государя. Слова от тебя доброго не дождешьси… — Прокопович замялся.

— Спросить чего? Али кто попросил тебя о чем? — спросил я.

— Зришь в корень, государь… Просили многия, но скажу за Ушакова. Он опосля того, как ты уснул, многое сделал. Стоит нынче и гвардейцы не пущают, — сказал Прокопович.

Сделал он… Сперва заварил кашу, проплатил гвардии за бунт, а сейчас… Принял сторону государя, самую сильную, как ни крути.

Эмоции никогда не являются помощниками. И сейчас тоже. Так что мой сверхрациональный, я бы сказал, что беспринципный, ум аудитора отринул обиды. Нельзя разбрасываться такими ресурсами, как Тайная канцелярия и Ушаков, как… А ведь он не глава, он только служащий. Там же Петр Толстой должен быть…

— Зови его, владыко, — сказал я. — И сам не уходи. Кивать головой станешь на то, что я скажу.

Как расправиться с оппозицией за раз? Обвинить их в очень коварном преступлении. Скопом. Дворцовый переворот? Да. Но не только. За переворот Катьку только что и можно с уверенностью обвинять. А вот других… тут нужно особое обвинение… Идеальное. Такое, от которого не отмоешься ни былыми заслугами, ни золотом. Ну и то, что пятном грязным останется на образе великого правителя в истории.

Дверь со скрипом отворилась. Прокопович, шурша черными одеждами, сделал властный жест рукой, отгоняя ретивых гвардейцев.

В уши врезался гвалт, что стоял дальше, не за дверью, а через небольшую анфиладу. Там было много людей. Пришли выказать, как они рыдали по мне? Помню, что один остался, а во дворе пьянка была с фейерверками и весельем.

Между тем, в спальню шагнул Ушаков. Массивная, кряжистая фигура, мундир местами помят, на тяжелой челюсти багровеет свежая ссадина — видимо, арест светлейшего князя Меншикова, скорее его конвоирование, не прошли как по маслу. Андрей Иванович остановился в пяти шагах от кровати. В глазах хитрована плескалась настороженность матерого волка, который зашел в берлогу к медведю и теперь принюхивался — жив ли хозяин, или это лишь предсмертные судороги?

Он низко, уставно поклонился.

— Ваше Императорское Величество. Покой во дворце обеспечен. Зачинщики взяты. Вы великое дело сделали, но зачем же было так подставляться? С господом, с молитвами… Ну как и было в покоях сиих.