Аудит империи (СИ) - Старый Денис - Страница 14

Но понимал. Нельзя… только «воскрес», а тут опять в овощ превратился. Да и силы понемногу возвращались, пока в покое находился.

С помощью солдат я вновь медленно поднялся. Каждое движение отдавалось болью, но я выпрямил спину. Теперь стоял в клубах порохового дыма, босой, в одной исподней рубахе, со впалыми щеками мертвеца, но живой. Для людей восемнадцатого века, веривших в знамения, это выглядело как абсолютное, неоспоримое чудо. Господь отвел пулю от Императора.

И нарочно не придумаешь. А ведь так и выглядит. Сплошной мистицизм. Сам бы поверил в небывалое от того, что силы нахожу в себе. Но знаю, что при должной мотивации человек на многое способен. Я мотивирован так, как никогда ранее.

Мой взгляд скрестился со взглядом Меншикова.

Алексашка был бел как мел. Крупные капли пота катились по его напудренному лицу. Он понял, что только что произошло. Его человек, у него за спиной, стрелял в царя. Для любого следователя — это прямой приказ Светлейшего. Меншиков уже видел плаху. Одно только может спасти, или ввести в заблуждение — убить исполнителя.

— Ах ты сука! Смерть тебе, курва! — кричал Алексашка, недвусмысленно приближаясь к поверженному.

Замешкался Данилыч, не успел за Ушаковым. Да и я уже ушел с линии атаки и был в сознании, чтобы запретить убивать вора. Да Меншиков убить хочет, замести следы!

— Меншиков! Не трожь его! Не смей! — закричал я. — Не дать убить вора!

Почему вора? Вырвалось не мое. А, ну да. Нынче вор — это в смысле предатель.

Светлейший остановился. Он все понял. Он всегда был сообразительным. А еще, как тот зверек чует опасность.

— Мин херц… — одними губами прошептал он, делая неверный шаг ко мне. — Петр Алексеевич… Твое величество… Клянусь, я не…

— Молчать! — негромко, но так, что услышали все, уронил я.

Я перевел взгляд на распластанного на полу убийцу. Из разбитого лица натекла лужа крови, но он смотрел на меня со смесью ужаса и неверящего отчаяния.

— Ушаков, — позвал я.

Генерал тут же вырос передо мной, стряхивая с камзола невидимую пыль. Лицо его оставалось непроницаемым, но в глазах плясали злые, азартные искры. Он почуял большую кровь. Или понял, что жар-птицу ухватил за хвост? Спас императора! И ведь не докажешь, что я уже и сам спасся, когда увернулся.

— Слушаю, Ваше Величество, — лихо и придурковато выкрикнул Ушаков.

Не его это манера. Но сейчас, прилюдно, опускать гордого орла на землю не стану. Позже. А то возомнит себя другим Меншиковым. Таких фаворитов при мне больше не будет.

— Этого, — я указал на уже избитого и скрученного горе-убийцу. — Его в застенок. В Петропавловку. Взять под охрану, да и внутри кому из верных мне быть, чтобы, не дай бог, не удавился в камере. Я хочу знать всё. Кто платил, кто приказал, с кем пил последние полгода. Тянуть жилы, но сохранить в сознании, — я грозно посмотрел на Ушакова, потом еще и на Меншикова. — Если он умрет, умрут и многие другие. Понятно ли?

— Сделаем, Ваше Императорское Величество, — Ушаков коротко кивнул. — Заговорит, как миленький. Сам ручаюсь. Сам стоять в карауле стану, коли придется. Сам пытать буду, коли повелите.

Что-то я не верю в честноть людей, который вот так откровенно прислуживают, а не служат. Ну да посмотрим. Опереться пока все равно не на кого больше.

Я снова посмотрел на Меншикова. Устранять, имею ввиду физически и отрубить голову вот тут, в моей спальне, Светлейшего прямо сейчас было нельзя. Без него армия и гвардия могут выйти из-под контроля, а я слишком слаб для открытой гражданской войны. Его нужно подвесить на крючок. На очень острый крючок.

Меншикова необходимо показать первостепенным злодеем. Следствие нужно открытое, с привлечением многих, с прессой, благо газетенка уже должна быть. Чтобы ни у кого не было вопросов, чтобы выставить Алексашку злодеем всех времен и народов. И тогда — я то уж точно знаю — Данилыча станут видеть зверем даже те, кто им восхищался и был готов идти за Меншиковым

— Александр Данилович, да ты не переживай! Разберемся, невинных в каточной не держат,— голос мой стал обманчиво ласковым. — Твой человек стрелял?

Меншиков рухнул на колени прямо в осколки венецианского стекла. Он-то прекрасно знал, кого в каточной, сиреч пыточной, могут держать. И без вины виновным назначат, да и делов.

— Не ведал, мин херц! Богом клянусь, не ведал! Бес попутал собаку! Сам прибить хотел того вора. Лжа все то, что сказать может. Я ж верный… Я ж под Полтавой, да рядом с тобой. Я…

— Головка ты от… кхе-кхе, — я закашлялся.

А так бы локализовал бы головку.

— Увести его. Если Меншиков сбежит, то та рота, что на карауле стоять будет, вся, со своими семьями, все отправятся в Сибирь и босыми. Слово мое на то, — сказал я.

И увидел, что глаза Светлейшего потускнели. Был уверен, что сбежать удастся? Подкупить он в империи не может только что меня одного. А так каждого. Но вот когда такие слова звучат, что и разбираться не стану кто прав, кто виноват… Рота насмерть стоять теперь будет, но Меншикову не даст сбежать.

И тут же я вновь качнул свою показную эмоцию. Стал доброжелательным.

— Верю, Данилыч. Верю, ты же не мог, что ты докажешь всем, что муж чести, что и медяка в кашель свой лишнего не положил, а все твои поместья — суть есть по достоинству получены, — я криво усмехнулся. — Если бы ты замыслил меня убить, ты бы не стал делать это так, при свидетелях. Но раз твои птенцы вышли из-под воли твоей и на императора покушаются… Шпагу отдай Ушакову!

Меншиков замер. Отдать шпагу означало не только официальный арест. Лишение чести. Для того, кто не мог вычеркнуть факт из своей жизни, что торговал пирожками, пусть и был при этом смоленским шляхтичем, очень важно было не отдавать оружие.

— Шпагу, — повторил я, чеканя каждый слог, являя гнев. — И в Петропавлоскую крепость. Под арест. Ушаков выставит караул. До окончания следствия.

Трясущимися руками, оглядываясь вокруг, ища поддержки, Светлейший князь отстегнул перевязь с богато украшенной шпагой и протянул ее преображенцу. Он выглядел так, словно постарел на десять лет за одну минуту.

Большая часть гвардейцев, которые влетели в мои покои, потупили свои взоры. А были и те, кто уже понял, что пахнет жареным, а их носы к таким запахам не привыкшие. Тихой сапой покинули комнату.

Я повернулся к Екатерине.

— Ее запереть во дворце. Но подальше от меня и не выпускать никуда. И так же… волос упадет, али куда сбежит, то караульные и понесут наказание, — сказал я.

— Петер, майн либе, верзейх… простить, майн либе, — причитала пожилая, явно толстая женщина.

— Увести! — прикрикнул я. — Конфет дайте ей! И это сахара, меда.

Я смотрел в след уходящей Катьки, которая то и дело оборачивалась и смотрела на меня молящим взглядом. Но И это был момент истины, как бы не более значимый, чем с Меншиковым. Кто он? Так, крикун, кошелек, балагур. А Катьку кричали же на царство.

— Ну же! Его Величество стребовали! — прокричал грозно подполковник Преображенского полка и одновременно генерал-майор Михаил Афанасьевич Матюшкин.

Память реципиента в этот раз как-то быстро и самостоятельно отреагировала и дала понимание, что за человек передо мной. Я посмотрел в сторону этого офицера, который уже пробился вперед остальных. Вдруг вспомнилось, как только что прочитал какой-то документ. При известии о смерти Петра «залился слезами, завыл страшно, упал без чувств и более суток не употреблял пищи». Может этот не вороватый, а действительно верный и честный? Ну должны же из десяти, хоть бы один быть честным. Или я все еще идеалист?

Преображенцы послушались и стали делать все, что я приказывал.

Когда Меншикова, пошатывающегося как пьяный, увели, а Екатерину под руки вывели фрейлины, в сопровождении гвардейцев, спальня почти и опустела.

В толпе царедворцев послышалось сдавленное возмущение, кто-то попытался протестовать, но затем раздался ритмичный, тяжелый топот. Это были шаги гвардейских сапог, которые невозможно было спутать с изящным стуком каблуков дорогих башмаков русской элиты. Лейб-гвардия жестко вытесняла аристократов из опочивальни.