Развод по ее правилам (СИ) - Багирова Александра - Страница 24

Подхожу к столу. Таракан шевелит длинными усами, глядя на меня своими черными бусинками. В его взгляде нет ни осуждения, ни жалости. Только суровое мужское понимание.

— Здорово, брат, — тихо говорю я ему. — Ты один знаешь, как устроен этот мир. Выживает сильнейший. Никаких предательств. Только инстинкты. Уважаю.

Стасик в знак солидарности дергает левым усом. От этого простого, честного контакта на душе становится еще легче. Вот он, настоящий друг. Не то что некоторые.

Не успеваю я подумать, куда подевалась моя мармеладка, как из недр коммуналки, со стороны кухни, раздается пронзительный женский визг.

— Куда ты свою грязную сковородку прешь?! У меня тут вода кипит!

Голос Ули. И звучит она так, будто ее режут тупым ножом. Я бросаюсь на звуки скандала. Врываюсь на общую кухню.

Моя Ульяна, стоит у газовой плиты, судорожно сжимая в руках пакет с пельменями. Волосы растрепаны, глаза мечут молнии.

А напротив нее, уперев руки в бока, стоит неведомая мне женщина.

На вид ей лет сорок, стройная и при этом с выдающимися формами, но сильно потрепанная жизнью. На ней черная лаковая юбка, едва прикрывающая аппетитную пятую точку, красная кофточка с глубоким вырезом и колготки в зацепках, и с маленькой дырочкой на щиколотке. На лице — боевой раскрас: ярко-голубые тени, густо подведенные черным карандашом глаза и красная помада, слегка размазанная в уголке губ.

— Слышь, фифа! — хрипловатым голосом вещает женщина. — Это моя конфорка! Я тут пятнадцать лет борщи варю! Иди свои полуфабрикаты на батарее грей, пока я тебе этот пакет на голову не надела!

— Да как вы смеете со мной так разговаривать?! — визжит Уля, прижимая к груди пельмени. — Я беременна! И вообще, мой мужчина — чемпион по боксу! Он из вас фарш сделает!

— Ой, напугала! — женщина запрокидывает голову и хохочет так, что красная кофточка опасно трещит. — Чемпион у нее! Да у меня сыночек, твоих чемпионов на завтрак вместо каши ест! А ну, брысь от плиты!

Женщина делает шаг вперед, намереваясь оттеснить Улю массивным бедром. Я понимаю, что пора вмешаться.

— Так, дамы! — рявкаю командным басом. — Брейк! Разошлись по углам!

Обе женщины синхронно поворачивают головы. Я стою в дверях. Широко расставив ноги, заполняя собой все пространство. Мощный, суровый, пусть и немного побитый предательством близких.

Лицо соседки меняется со скоростью света. Хищный оскал мгновенно исчезает. Голубые тени взлетают вверх от удивления. Она окидывает меня сканирующим, маслянистым взглядом от ботинок до широких плеч, и ее губы растягиваются в игривой, плотоядной улыбке.

— Оп-па… — мурлычет она, меняя тон с крика на хрипловатый шепот. Она опирается бедром о газовую плиту, выставляя вперед ногу. — А вот и тяжелая артиллерия подъехала. Добрый вечер, мужчина. Я — Зинаида. Но для таких фактурных соседей — просто Зиночка. Не знала, что у нас в коммуналке теперь такие элитные жеребцы обитают.

Она стреляет глазками так откровенно, что мне становится жарко.

И тут Улю прорывает.

Моя изнеженная, воздушная мармеладка, которая еще вчера падала в обморок от запаха коридора, вдруг превращается в разъяренную рысь.

— А ну отошла от него! — рычит Уля, бросаясь ко мне и вцепляясь обеими руками в мой локоть. — Глаза выколю, Зиночка! Это мой мужчина! Мой Коля!

Зинаида презрительно фыркает, но с места не двигается.

— Ой, какие мы нервные, подмигивает мне. — Если что, Коленька, моя комната по коридору направо. Заходи на чаек. Я пирожки с капустой пеку — пальчики откусишь.

Я стою посреди этого поля боя, и внутри меня разливается горячее, сладкое чувство абсолютного триумфа. Мое эго, которое час назад было растоптано в доме тестя, сейчас надувается, как огромный воздушный шар.

Из-за меня только что чуть не подрались две женщины! Настоящие, первобытные страсти! Они чувствуют мою ауру! Мою силу! Да я по-прежнему альфа!

Да, залы я потерял. Но империя Николая Молота начинается с малого. Коммуналка уже завоевана. Дальше — больше.

Катерина

Марк назначает встречу в закрытом клубном ресторане, стилизованном под классическую английскую библиотеку. Стены из темного дуба, стеллажи с книгами от пола до потолка, потрескивающий в камине огонь и тяжелые кожаные кресла. Пахнет старой бумагой и терпким кофе. Это место — абсолютный антипод кричащего золота и неона, которые так любит Коля. Это место для людей, которым не нужно никому ничего доказывать.

Для этой встречи я выбираю абсолютную сдержанность. Никакого пафоса, никаких глубоких декольте или кричащих брендов. Глухая черная водолазка, строгие прямые брюки и минимум макияжа. Я иду не на свидание, я иду на тяжелый разговор.

Когда я вхожу в зал, Марк уже ждет меня за угловым столиком. На нем безупречный пиджак цвета темного графита. Он выглядит расслабленным, но эта расслабленность обманчива — так отдыхает крупный хищник, контролирующий каждый шорох вокруг.

Увидев меня, он неспешно поднимается.

— Катерина, — его глубокий голос проходится касаниями по моей коже. Он окидывает меня внимательным, одобряющим взглядом. — Ваш визуальный минимализм сегодня удивительно красноречив. Идеальный баланс формы и содержания, лишенный информационной шелухи. Вам очень идет. Присаживайтесь.

— Спасибо, Марк, — я коротко киваю, опускаясь в предложенное им кресло.

Официант бесшумно возникает, принимает заказ, приносит мне кофе, Марку чай, и растворяется в полумраке. Стратег делает глоток чая. Его серые глаза сканируют мое лицо, безошибочно считывая напряжение.

— Я слушаю вас, — спокойно произносит он. — Индикаторы вашей тревожности зашкаливают. У Николая обнаружился еще один незадекларированный наследник от неведомой девы? Или он попытался взять штурмом студию пилатеса?

Я нервно сцепляю пальцы, глядя на темную поверхность кофе. Сердце колотится где-то в горле. Как сказать человеку, что твоя семья уничтожила его карьеру и едва не отняла возможность ходить?

— Дело не в Коле, Марк. Дело в моем отце, — поднимаю на него глаза. Отступать некуда. — Я приехала, чтобы рассказать вам правду о том, что случилось перед вашим главным боем.

Рука Марка, держащая чашку, замирает в миллиметре от стола. На долю секунды его лицо превращается в каменную маску, а в глазах мелькает абсолютный, арктический холод. Но он лишь плавно опускает чашку на деревянную столешницу.

— Продолжайте.

— Это были не просто хулиганы, — мой голос садится, но я заставляю себя говорить твердо, не отводя взгляда. — Мой отец заказал это нападение. Он заплатил им. Он понимал, что Коля проиграет вам титул. Что вы — гений тактики, а Коля — просто его проект, который не вытянет честный бой. Отец хотел, чтобы вас просто вывели из строя на время. Но исполнители… перестарались.

Слова повисают в воздухе тяжелым облаком. Я внутренне сжимаюсь, ожидая его реакции. Предугадать ее не могу, слишком уж Стратег неординарная личность.

В библиотеке стоит оглушительная тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в камине.

— Я узнала об этом только сегодня, — добавляю глухо. — От мамы. Она молчала все это время, потому что… любит отца, переживала за мой брак и… — взмахиваю рукой. — В общем моя мать предпочла жить, игнорируя правду. А я так не могу. Считаю, вы обязаны знать. И вам решать, как поступить с этой правдой.

— Екатерина, — его голос звучит тихо, но с такой властной силой, что я мгновенно замолкаю.

Марк смотрит на меня. В его взгляде нет ни ненависти, ни жажды крови. В нем есть что-то глубокое, темное и бесконечно мудрое. Он медленно откидывается на спинку кожаного кресла.

— Закон энтропии гласит, что любая закрытая система стремится к хаосу и саморазрушению, — ровно, почти философски произносит Стратег. — Ваш отец построил систему на лжи, страхе и чужих костях. И сегодня эта система достигла своего абсолютного термического предела. Она рухнула.

Он подается вперед, сцепив перед собой крупные, сильные пальцы. Шрам над его левой бровью — след той самой ночи — в свете камина кажется особенно глубоким.