Развод по ее правилам (СИ) - Багирова Александра - Страница 21

— Я сама зарабатывала на икру, папочка, — цедит Люда. — И Катя тоже. А теперь мне хочется вымыть руки с хлоркой после того, как я трогала дверную ручку в твоем доме.

— Не сама, а благодаря мужу, — поджимает губы папа, — Педантичному дохляку, но мозговитому. А Катька вообще без Коли ничего бы не могла. Она всем ему обязана. И мне.

Тут в коридоре раздается грохот входной двери и громкие, злые голоса.

— Слышь, чемпион недоделанный, ты мне зубы не заговаривай! Плати по счетчику! Или я сейчас полицию вызываю!

Мы с сестрой выходим в прихожую и застываем.

На пороге стоит Николай. Помятый, с безумными глазами, в грязном пиджаке. А за его спиной маячит красный от злости таксист, крепко держащий моего практически бывшего мужа за рукав.

— Убери руки! — шипит Коля, пытаясь выдернуть рукав. — Я тебе сказал, сейчас зайдем в дом и тебе все отдадут. А Николай Молот. Я публичное лицо! Что ты за мужик, если бокс не смотришь!

— Ты шарлатан! Все дорогу втирал мне про империю, а сейчас рассчитаться не можешь!

Люда издает звук, средний между смехом и стоном. Она медленно достает из своей сумочки кошелек.

— Какой позор, — вздыхает сестра. Достает крупную купюры и протягивает таксисту. — Держите. Сдачи не надо. Это вам компенсация за моральный ущерб от прослушивания его нытья. И мой вам совет: протрите заднее сиденье антисептиком.

Таксист радостно выхватывает деньги, отпускает Колю и, бросив на него презрительный взгляд, исчезает за дверью.

Мы остаемся одни.

Коля переводит взгляд на Люду.

— Чего лыбишься, змея? — хрипит он сестре, пытаясь собрать остатки своего альфа-пафоса. — Радуешься? Думаешь, если я сейчас на мели, то можно об меня ноги вытирать?

— О, Коля, — Люда изящно поправляет волосы. — Я бы с удовольствием вытерла об тебя ноги, но боюсь испачкать туфли. Моя обувь стоит дороже, чем вся твоя оставшаяся жизнь. Иди, тебя там твой «продюсер» заждался.

Коля вздрагивает. Поворачивает голову в сторону кабинета, папа как раз появляется на пороге.

Встреча создателя и его шедевра. На лице Коли больше нет того привычного самодовольства. Его губы дрожат. В глазах плещется такая концентрированная, животная боль и отчаяние, что даже мне на секунду становится не по себе. Он смотрит на тренера, как ребенок, узнавший, что Деда Мороза не существует.

Коля стремительно приближается к отцу. Замахивается. Инстинктивно. Как привык делать на ринге, когда его загоняли в угол. Отец вжимает голову в плечи, закрываясь руками. Мама кричит, прижимая ладони к лицу.

Но удара не следует. Коля с шумом выдыхает через нос, и его огромный кулак медленно опускается. Он расправляет плечи, пытаясь собрать остатки своего достоинства.

— Это правда? — голос Коли звучит глухо, словно из бочки. — Ты заказал Марка? Отец опускает руки. Он выглядит на десять лет старше.

— Коля, сынок... Пойми. Марк тогда был на пике. Он был машиной. Ты был уставший... Конец тяжелого сезона. Я просто... застраховал наш титул.

— Застраховал? — Коля горько усмехается. — Значит, ты в меня не верил. Мой собственный тренер считал, что я не вытяну. Что я слабак.

— Да не слабак ты! Ты Молот! — отец в отчаянии хватается за сердце. — Но в спорте бывают риски! Я минимизировал риски! Как менеджер! Я и мексиканцу тому... тоже немного приплатил. И американцу. Совсем чуть-чуть, чтобы они просто не упирались в последних раундах!

Глаза Коли расширяются так, что кажется, сейчас выпадут из орбит. Мы с Людой тоже замираем.

— Мексиканцу? — хрипит Коля. — Тому самому, которого я в красивейшем нокауте уложил левым хуком?! Мой лучший бой десятилетия?!

— Ну... у него и так челюсть слабая была, — блеет папа, пятясь к стене. — Я просто дал ему финансовый стимул упасть на секунду раньше... Коля, ну это же бизнес! Все так делают! Зато как трибуны ревели!

Лицо Коли искажается брезгливостью. Ирония ситуации достигает апогея: человек, который постоянно врал жене и спал с другими женщинами, вдруг надевает маску оскорбленной добродетели.

Уверена, если бы я ему изменила, для него было бы это куда меньший удар, чем то, что сейчас говорит папа.

— Бизнес? Трибуны ревели? — Коля брезгливо отряхивает руки, словно испачкался в грязи. — Я пахал в зале до кровавого пота! Я думал, я творю историю! А я, оказывается, просто клоун в твоем проплаченном цирке!

— Коленька... - тянет к нему руки отец.

— Не смей меня так называть! — рявкает мой почти бывший муж, отступая на шаг. В его позе появляется непреклонная, пафосная гордость. — Я — спортсмен! У меня есть принципы, Петр. Я могу простить многое, но нечестную игру — никогда!

Люда тихо шепчет мне на ухо:

— Рыцарь честной игры, с любовницей в коммуналке.

— Твое предательство разорвало мой мир, — чеканит Коля, гордо вздернув подбородок. — Я знать тебя больше не хочу. Моего тренера больше нет. И знаешь что? В моей жизни сейчас не лучший период. Я на дне. Но даже там, в этой коммуналке, у меня есть друзья получше тебя! Стасик куда более преданный и верный друг, чем ты! Он никогда бы не ударил в спину! И он, в отличие от тебя, честный!

Мы с Людой недоуменно переглядываемся.

— Стасик? — переспрашивает меня сестра. — Это кто? Его новый адвокат? Спонсор? Или он с каким-то криминальным авторитетом скорешился?

— Понятия не имею, — пожимаю плечами. — Вроде в коммуналке у него соседа Стасика нет. Может все же с кем-то там уже реально подружился. Обживается.

— Прощай, Петр, — Коля бросает на тренера последний, убийственный, полный разочарования взгляд. — Оставайся со своими грязными медалями. А я пойду своим путем. Путем чести.

Он круто разворачивается и чеканя шаг направляется к выходу. Хлопает входная дверь.

Сестра смотрит ему в след:

— Путь чести, видимо начнется с прогулки по трассе. Денег на такси у него же так и не появилось.

В кабинете повисает тяжелая, звенящая тишина. Отец медленно сползает по стенке и садится прямо на пол. Он обхватывает голову руками и начинает глухо, страшно выть.

Люда брезгливо отворачивается от этой сцены и смотрит на меня.

— Так. С драмой покончено, переходим к карательным мерам, — деловито произносит сестра, доставая телефон.

— Нет, — вдруг раздается тихий, но твердый голос мамы.

Мы оборачиваемся.

Она вытирает слезы, подходит к сидящему на полу отцу и опускается рядом с ним на колени.

— Мам, ты чего? — я хмурюсь. — Отойди от него. Собирай вещи, поедешь жить к нам.

— Я никуда не поеду, Катя, — мама кладет свою маленькую руку на вздрагивающее плечо отца. — Я остаюсь с ним.

— Ты в своем уме?! — взвивается Люда. — Он монстр! Он калечил людей!

— Знаю, Людочка. Знаю, — мама грустно улыбается. — Он страшный человек. Но он мой муж. Я прожила с ним больше сорока лет. И сейчас... посмотрите на него. Он же сломлен. Его Коля, ради которого он душу дьяволу продал, только что вытер об него ноги. Он старый, больной человек, который остался у разбитого корыта. Если я сейчас уйду — он умрет в этом кабинете от инфаркта. Я не могу его бросить, девочки. Не могу.

Мы с Людой молчим. Спорить с мамой бесполезно. Это та самая слепая, иррациональная женская преданность, которая иногда хуже любого проклятия. Она выбрала свой крест.

— Я тебя услышала, мам, — говорю глухо.

Отец поднимает на меня красные, заплаканные глаза. В них мелькает слабая надежда, что все обойдется. Что семья простит. Что грязная тайна останется в этих стенах.

— Но, пап, — мой голос звучит как сталь. — Не думай, что ты легко отделался. Ты сломал жизнь человеку.

— Катя... что ты задумала? — шепчет отец, снова бледнея.

— Марк Таранов имеет право знать, кто именно усадил его в инвалидное кресло на целый год. Кто лишил его титула. Это будет честно.

— Нет! Катя, умоляю! — отец в панике хватает меня за штанину. — Он же меня уничтожит! Он страшный человек!

— Об этом надо было думать, когда ты платил отморозкам в подворотне. А теперь пусть Марк решает судьбу твоих грехов.