Женщины лорда Байрона - Грибанов Борис Тимофеевич - Страница 4

Его переживания от этой встречи вылились в стихотворение «Ты счастлива»:

Это стихотворение убедительно свидетельствует, что Байрон серьезно думал о путешествии, опасаясь, что если он будет близко от Мэри, то былая страсть может вспыхнуть с новой силой. Байрон верил в то, что если бы Мэри тогда, в юности, не отвергла бы его, он не испытывал бы таких душевных мук. Если бы Мэри вышла за него замуж, думал он, то вся его жизнь сложилась бы иначе.

Спустя пять лет после их последней встречи Байрон написал Мэри Чаворт письмо, которое может служить ключом к истории их отношений:

«Моя единственная, – писал Байрон, – мы могли быть не правы, но я не сожалею ни о чем, кроме как об этом проклятом браке и о том, что ты отказалась и дальше любить меня так, как любила. Я не могу ни забыть, ни простить тебя за ту перемену в твоих чувствах. Но я никогда не смогу быть иным, чем таким, каким я был, и если я когда-нибудь любил что-либо, то это только потому, что оно в какой-то мере напоминало тебя».

Любовь к этой девушке продолжала жить в сердце поэта. Прошло ни много ни мало десять лет, когда он описал свою дружбу и любовь к Мэри в стихотворении «Сон».

Он вспоминал прогулки с Мэри по холмам и лесам:

Таким поэтическим аккордом запечатлел Байрон свою первую большую любовь.

Друг и биограф Байрона Томас Мур писал, что «шести коротких недель юношеской любви оказалось достаточно для того, чтобы заложить основание для переживаний всей жизни».

Вопреки утверждениям Байрона – «Ты счастлива» – жизнь Мэри Чаворт-Мастерс сложилась отнюдь не счастливо. Ее муж, как и следовало предполагать, оказался грубияном, обращался с ней жестоко и дело дошло до разрыва. И тут она вспомнила о Байроне. В 1822 году были опубликованы письма Мэри к Байрону, датируемые декабрем 1813-го и январем 1814 года. Во втором письме она называет себя одним из «его ранних и самых верных друзей», высказывает желание увидеться с ним и описывает бедственные обстоятельства своей жизни. «Вы вряд ли найдете во мне то счастливое создание, которое вы когда-то видели во мне. Я так похудела, стала бледной и мрачной».

8 января 1814 года Байрон сообщал леди Мельбурн, своей постоянной поверенной во всех сердечных делах, о письмах Мэри, называя ее «самой давней любовью из всех его любовей» и отзываясь о ее муже, как о грубияне, «который путается с самыми вульгарными любовницами и вообще ведет себя отвратительно». Байрон писал леди Мельбурн, что он думает встретиться с Мэри, хотя это будет «весьма грустная встреча». Через день Байрон снова писал своей доверительнице, что его беспокоит настойчивость Мэри, признавался, что «сейчас его чувства к ней ограничиваются уважением и дружбой». При этом он туманно ссылался на другую всепоглощающую страсть, которая владеет им. Он не был уверен, что эта встреча не всколыхнет былую страсть. Он держался крайне осторожно и тогда, когда его сводная сестра Августа, о которой речь впереди, пыталась убедить его встретиться с Мэри. Когда Мэри колебалась, возвращаться ли ей к мужу, Байрон уклонился от того, чтобы давать советы, а 12 февраля 1814 года писал мисс Милбэнк, своей будущей жене, что он решил не встречаться с Мэри из опасения, что былая любовь может вновь вспыхнуть.

Летом 1814 года Мэри поехала вслед за Байроном в Гастингс в надежде повидать его там, но он уклонился от встречи. Быть может, это стало причиной ее нервного срыва. В октябре 1814 года Байрон писал мисс Милбэнк о своей «самой давней подруге, которая находится между жизнью и смертью». Потом она выздоровела и вернулась к мужу.

Так закончилась первая большая любовь лорда Байрона.

В октябре 1805 года Байрон покидает школу в Харроу и уезжает в Кембридж, где поступает в Тринити-колледж. Начинается веселая студенческая жизнь с буйными вечеринками, где рекой льется кларет и где девицы не самого строгого поведения проводят ночи с молодыми людьми из аристократических семей. Здесь ни прибавить ни убавить – таковы были традиции привилегированных английских университетов.

Байрон легко вписался в это бесшабашное времяпровождение. Свой первый учебный семестр в Тринити-колледже он начал с того, что заказал четыре дюжины бутылок вина. А спустя месяц с начала занятий он писал, что его голова «помутилась от состояния похмелья, которое я ненавижу, но избежать его не могу».

Пьяные вечеринки шли беспрерывной чередой, одна за другой. Первое такое гулянье состоялось после традиционных гребных гонок между студенческими командами Итона и Харроу. Как признался Байрон, «один Бог знает, как я добрался до дома, поскольку голова моя была совершенно затуманена жарой, гонками и вином, которое я выпил. Утром я никак не мог припомнить, как я нашел свою постель». Несколько позднее в письме Элизабет Пиго он характеризовал свою жизнь как «сплошную череду похмелья», писал, что «в голове у меня только бутылки кларета» и в конце письма откровенничал: «Горько признаваться, но я пьян каждый день, да и сейчас не совсем трезв».