Учитель (ЛП) - МакФадден Фрида - Страница 7

– Адди, – поправляю я его.

– Адди. – Он кивает. – А ты? Какое твое любимое стихотворение?

– «Аннабель Ли», – говорю я без колебаний. Я знаю, что это стихотворение есть в том сборнике на его столе, но не поэтому я его назвала. Я всегда любила это стихотворение. Оно красивое, пронзительное и романтичное одновременно. Я могу продекламировать его наизусть от первого до последнего слова.

– А, еще один любитель великого По! – Он выглядит искренне довольным. – Мое любимое – «Ворон», но в «Аннабель Ли» есть одни из самых пронзительных его строк. – Он улыбается мне, и мелкие морщинки вокруг его глаз собираются лучиками. –Лягу я ночью на влажный песок, у моря, где край земли, буду слушать прибой рядом с тобой, жизнь моя, счастье, невеста моя, милая Аннабель Ли.

Дрожь пробегает по мне, как в том стихотворении.

Он останавливает свои карие глаза прямо на моем лице, будто я единственный человек в комнате.

– Ты знаешь, о чем оно, Адди?

– О девушке, которую он любил в юности, – говорю я. – О подруге детства, которая умерла. Я читала, что никто точно не знает, кто именно вдохновил его написать это стихотворение.

– Мы будем подробно обсуждать это стихотворение в этом году, – говорит он. – А также любовь По к букве Л. Аннабель Ли. Ленор. Евлалия. – Он подмигивает мне. – Аделин.

В этот момент мне плевать, ненавидит ли меня вся школа. Мне плевать, что никто не хочет сидеть со мной в столовой. Мне плевать, что в первый же день задали кучу дурацкой домашки по математике. Потому что мой учитель английского любит По так же сильно, как я.

И он мне подмигнул.

Глава 7.

Ева

Как всегда, Нейт сегодня задержался в школе. Он один из руководителей школьной газеты и того поэтического журнала, который они выпускают два раза в год, так что у него вечно что–то происходит. Я формально руководитель шахматной команды, но меня уведомили, что мое присутствие на собраниях необязательно, так что я обычно не хожу. Последнее, чего я хочу, когда школьный день закончен, и у меня стучит в висках, – смотреть, как кучка подростков двигает ладьи и коней по доске.

Раз утром мы приехали вместе, я прошу Шелби подбросить меня домой. Когда она высаживает меня у входной двери, еще только 3:30. Обычно в это время я зарывалась бы в стопку домашних работ толщиной в два дюйма, но так как сегодня первый день, я не знаю, чем себя занять. Слишком рано для моего ежевечернего бокала вина.

Я забираюсь в свою «Киа», сама не зная точно, куда еду, даже когда выезжаю на Вашингтон–стрит. В каждом городе Массачусетса есть Вашингтон–стрит, Либерти–стрит и часто Массачусетс–стрит. Тот, кто давал названия улицам в этом штате, был не очень креативен.

Я еду дальше, пока не добираюсь до торгового центра на западной границе Касхэма, где парковка забита машинами. Там много подростков, наслаждающихся последним свободным днем перед тем, как на них навалятся горы домашних заданий. Глядя, как все эти дети проходят через входные двери, я задумываюсь. Когда бы я ни сталкивалась со своими учениками вне школы, они, кажется, совершенно смущены, увидев меня. Я должна была бы не обращать внимания, но что–то в их унижении передается и мне.

Я сижу в машине, вцепившись в руль. Интересно, что сейчас делает Нейт – он бы не нервничал от мысли столкнуться со своими учениками в торговом центре. Он, наверное, разговаривает с новым главным редактором школьной газеты, способным юношей по имени Брайс Эванс. Брайс был у меня в прошлом году, еще один отличник. Ни разу не пропустил домашнее задание. Этот ребенок – стопроцентный кандидат в Лигу Плюща.

Я считаю до десяти, потом от десяти обратно. После трех повторов плечи расслабляются.

Выхожу из машины, прижимая к себе светло–голубую сумку, которая настолько огромна, что Нейт всегда дразнит меня, что у меня от нее искривится позвоночник. Однако сегодня сумка почти пуста, так что, полагаю, позвоночник в безопасности.

Как только я прохожу через раздвижные двери входа, запах корицы с сахаром от ларька с крендельками бьет в нос. Я бы с удовольствием взяла большой стаканчик с кусочками крендельков, и если бы я была старшеклассницей, то так бы и сделала. Но мой метаболизм уже не тот, что раньше, так что я задерживаю дыхание, проходя мимо ларька и мимо Godiva chocolates. Да, я бы не отказалась от клубники в шоколаде, но сегодня не судьба.

Я иду дальше, пока не дохожу до магазина под названием Footsies.

Какое–то время я просто стою снаружи. На витрине магазина выставлены туфли и ботильоны Christian Louboutin, в том числе пара черных лакированных лодочек на каблуке, хотя сам каблук золотой. Я смотрю на свои Jimmy Choo, которые купила две недели назад, несмотря на то что сказала Нейту. Он узнает, когда увидит счет по кредитной карте.

Я обожаю высокие каблуки. Я всегда была немного низковата – пять футов два дюйма, и терпеть не могу быть ниже своих учеников. Пара трехдюймовых каблуков придает мне роста и уверенности. Я предпочитаю не задирать голову так сильно, чтобы смотреть на мужа, у которого рост пять футов десять дюймов.

И по большей части, если не считать эти туфли, я была послушной девочкой. У меня полно туфель в корзинах для покупок практически на всех онлайн–сайтах, но дело в том, что я ничего из этого не купила. Я кладу туфли в корзину и никогда не оформляю заказ. Так почему бы мне иногда себя не баловать?

Footsies – магазин дорогой, но довольно большой, и там всего одна девушка за прилавком в глубине, у кассы, листает ленту в телефоне. Несмотря на то, сколько подростков толпится в торговом центре, здесь всего несколько покупателей. Этот магазин не продает Doc Martens или кроссовки, которые покупает большинство подростков. Это обувь для «стариков», вроде меня.

Девушка на кассе даже не пытается мне помочь, так что я рассматриваю все сама. Туфли Christian Louboutin выставлены внутри магазина, и когда я заглядываю внутрь, то обнаруживаю, что они моего размера – седьмого.

Я снимаю их с витрины и нахожу скамейку в стороне, чтобы примерить. Я стягиваю туфли, в которых проходила весь день, и засовываю ноги в колготках в новенькие лодочки. Чувствую себя Золушкой: они сидят идеально. Не жмут в пятке, не давят на пальцы. Я могла бы проходить в этих туфлях целый день.

Вообще–то, это была бы вполне разумная покупка.

И почему бы и нет? Я работала все лето. Я заслужила награду. Не знаю почему, но каждый раз, покупая пару туфель, я испытываю прилив дофамина. Не могу определиться, что мне нравится больше всего. Волнение, когда я несу их к кассе, ожидание, пока продавец пробивает их, и предвкушение, что скоро они будут моими, или то, как я расставляю их в шкафу, аккуратно выстроив в ряд рядом с остальными туфлями. И, конечно, первый раз, когда я надеваю их вне дома. Может, я и заурядная, особенно по сравнению с мужем, но такая обувь заставляет меня чувствовать себя гламурной. Будто я действительно достаточно привлекательна, чтобы быть замужем за прекрасным Натаниэлем Беннеттом.

Но тут я переворачиваю одну туфельку и вижу ценник. О. Ого, ничего себе. Нейт такого не одобрит.

Дофаминовый всплеск исчезает. Как бы сильно я их ни хотела, эти туфли никогда не будут моими. Даже если бы мне не пришлось смотреть в глаза мужу, когда придет счет по карте, я бы никогда не смогла оправдать трату такой суммы на пару обуви. Я смотрю вниз на свои ноги, и волна грусти накрывает меня. Я хочу эти туфли.

Так сильно.

Я бросаю взгляд на продавщицу, все еще сидящую за кассой. Какая–то пожилая женщина покупает туфли, так что ее внимание занято. Женщина роется в своей сумке в поисках кошелька. Она, наверное, будет расплачиваться чеком или чем–то подобным. Они закончат еще не скоро.

А моя огромная сумка зияет пустотой.

Прежде чем успеваю себя остановить, засовываю пару лодочек Christian Louboutin в свою небесно–голубую сумку. Они входят идеально, будто им там самое место. Когда я застегиваю молнию, даже не скажешь, что они внутри. А на большинстве обуви нет ничего, что бы запищало, когда выносишь из магазина. У них нет защитных магнитов.