Горничная наблюдает (ЛП) - МакФадден Фрида - Страница 17

Обычно Энцо сочувственно выслушивает мои рассказы о работе, но сейчас он смотрит с неодобрением:

– Почему у тебя высокое давление?

– Не знаю. – Я выбрасываю макароны в измельчитель и ставлю тарелку в посудомоечную машину. – Давай помоем посуду.

– Но посудомойка ещё не полная.

– Знаю, но завтра придет Марта. Хочу, чтобы всё было чисто до её прихода.

Он чешет подбородок:

– Не понимаю. Зачем мы моем посуду перед приходом горничной? И перед ужином ты ещё пылесосила.

– Я просто хочу, чтобы было всё чисто.

– Но она же приходит убирать! – Он качает головой. – Может, поэтому у тебя и давление высокое?

– Как скажешь, – бормочу я. – Оно не такое уж и высокое.

– Ты сказала: «очень высокое».

– Нет, я сказала: «довольно высокое». – Я пытаюсь протиснуться к посудомойке. – Может просто закончим с посудой?

Энцо открывает отсек для моющего средства, засыпает порошок, захлопывает и запускает цикл. Закончив, поворачивается ко мне, скрестив руки на груди:

– Ладно, теперь посудомойка запущена, и больше нет оправданий. Можем обсудить твоё давление.

– О боже, – я закатываю глаза. – Я бы ничего не говорила, если бы знала, что ты придашь этому столько значения.

– Почему мне не придавать этому значение? Ты моя жена, я хочу, чтобы ты была здорова.

– Это… мило, наверное, – признаю я. – Но ты всё преувеличиваешь. Я просто перенервничала – вот и всё.

– Хорошо. Тогда сходи к врачу и проверься.

– Но…

– Ты никогда не ходишь к врачу, Милли, – отмечает он.

– Ты тоже. А ты даже старше меня.

Он уже готов возразить, но плечи опускаются.

– Ладно. Мы оба пойдём к врачу. Хорошо?

Ладно. Всё ясно. Он будет пилить меня, пока я не соглашусь, так что я схожу к врачу и проверю давление, но я уверена, что всё в порядке.

– Кроме того, – добавляет Энцо, – нам стоит оформить друг на друга полисы страхования жизни.

Мне сразу не нравится, куда клонит разговор. Само по себе думать о враче мне уже тяжело, а теперь ещё и это.

– Полисы страхования жизни? Я не разбираюсь в этом. Зачем нам это?

– Почему бы и нет? – Он смотрит в окно, где виден просторный дом Лоуэллов. – Если со мной что–то случится, ты останешься одна с детьми. Тогда тебе очень понадобятся страховые деньги.

Я закрываю глаза. Не хочу даже представлять, что его может не стать. Это немыслимо.

– Ладно, тогда застрахуй свою жизнь.

– И тебе тоже стоит.

– Чтобы ты получил вознаграждение, если я умру?

Он поджимает губы:

– Милли, ты же понимаешь, это не ради меня. Это ради детей. Чтобы у них была крыша над головой. Мы и так едва справляемся с ипотекой.

Он прав. У многих семей с детьми есть такие полисы. Несколько лет назад мы об этом говорили, но сама мысль о смерти кого–то из нас оказалась невыносимой – и мы всё отложили.

Не знаю, повышено ли у меня сейчас давление, но ощущается именно так.

– Я знаю, это неприятно, – говорит Энцо, беря меня за руку. – Я бы не хотел тебя потерять. Но это наша ответственность.

– Да, верно.

– И потом, – добавляет он, – Сюзетт порекомендовала отличного страхового агента. Я мог бы позвонить ему завтра.

А вот и разгадка. Конечно, за этим стоит Сюзетт.

– Значит, одиннадцать лет нам не нужно было страхование жизни, – говорю я. – Но стоит Сюзетт обмолвиться словом – и завтра мы уже звоним этому парню?

– Милли, – лицо Энцо слегка краснеет, хотя на его оливковой коже это почти незаметно. – Я просто стараюсь позаботиться о семье, если вдруг со мной что–то случится.

– Ладно. Хорошо!

Господи, почему он заставляет меня чувствовать себя виноватой? Страхование жизни – важная вещь, да. Но я не хочу торопиться, тем более, когда у нас нет лишних денег.

В конце концов, я ведь не собираюсь умирать завтра.

Глава 17.

– Мама, ты умираешь?

Ада задаёт мне этот вопрос, когда я желаю ей спокойной ночи. Она лежит в своей односпальной кровати, одеяло с собачками натянуто до подбородка, маленькое лицо сморщено от беспокойства. Ада всегда слишком много переживает. Эта девочка будто несёт на своих плечах всю тяжесть мира. Даже в детстве она тревожилась из–за всего – особенно из–за Нико. Стоило ему заплакать, как она тут же начинала плакать сама.

– Я не умираю! – говорю я, убирая прядь чёрных волос с её лба. – Почему ты так подумала?

– Я слышала, как вы с папой говорили об этом.

Прекрасно. В нашей старой квартире мы знали, что дети слышат сквозь стены, которые были тонкими, как бумага. Но почему–то мы решили, что в этом большом доме всё будет иначе. Но, похоже, нет – они всё равно слышат всё.

– Я не умираю, – уверяю я ее.

– Тогда зачем вы страхуете жизнь?

Отличный вопрос. Ответ «на случай смерти» звучит неправильно, хотя технически – точный.

– Просто на случай какой–нибудь странной, совершенно неожиданной и непредвиденной аварии. Но этого не произойдёт.

– А ведь может.

У Ады появляется та же складка между бровями, что и у Энцо, когда он волнуется. Она очень на него похожа – глаза, нос, оттенок кожи, густые чёрные волосы, – но у нее не его характер. И, честно говоря, к лучшему ли или к худшему, на меня она тоже не особенно похожа. Она из тех детей, про которых думаешь: откуда ты вообще взялась? Может, унаследовала что–то от бабушек или дедушек. Может быть от моей мамы? Мы с моей мамой чужие, но тревожность у неё всегда зашкаливала.

Интеллект Ады – тоже загадка.

– Ада, – я забираюсь к ней в кровать и сворачиваюсь калачиком рядом с её тёплым телом. Через пару лет она уже не позволит мне этого делать, так что пока буду наслаждаться моментом. – Я буду жить долго. Наверное, даже увижу, как у тебя появятся дети. А может, и как у твоих детей появятся дети. А твой отец… Ну, он, скорее всего, будет жить вечно.

Если в мире и есть кто–то бессмертный – так это Энцо.

– Тогда зачем вам страхование жизни?

Этот разговор можно вести до утра.

– Ада, – вздыхаю я, – перестань волноваться и ложись спать.

Она ёрзает под одеялом.

– Папа придёт?

Сейчас обоим нашим детям нужно, чтобы оба родителя пожелали им спокойной ночи, прежде чем они смогут заснуть. Эта рутина и трогательная, и изматывающая. После Ады я пойду к Нико. Энцо, наверное, уже там. Мы просто поменяемся.

– Обязательно зайдет к тебе после меня, – говорю я.

Она улыбается. Как бы ни было неприятно это признавать, Ада – папина дочка с самого рождения. Помню, когда она была совсем крошкой, могла кричать два часа подряд, пока Энцо не приходил с работы и не брал её на руки – и тогда она мгновенно затихала. Так что если кто–то и способен её успокоить, то только он.

Когда я захожу в комнату Нико, ожидаю увидеть их вдвоём – может, кормят богомола мухами или ещё что–то в этом роде. Но Энцо в комнате нет. Нико один. Свет уже погашен, но глаза всё ещё открыты.

– Устал? – спрашиваю я.

– Вроде того.

Я прищуриваюсь, пытаясь разглядеть его лицо в темноте. Он тоже похож на Энцо, хотя, пожалуй, из двоих наших детей больше похож на меня – что, впрочем, ни о чём не говорит. Мы назвали его Николасом в честь отца Энцо.

– Всё в порядке?

– М–м–хм.

Нико держит богомола прямо у изголовья кровати. Через сетчатый вольер его трудно разглядеть, но, когда я наконец различаю длинное тонкое тело, вижу, как маленькие лапки трутся друг о друга. Выглядит так, будто это существо что–то замышляет.

Я знаю, что мальчишки любят насекомых, но зачем кому–то держать подобное у кровати? С ним не всё в порядке?

Нет. С Нико всё в порядке. Он самый уравновешенный и счастливый ребёнок на свете. Все его обожают.

Меня всё же передёргивает, когда я наклоняюсь, чтобы поцеловать его в лоб. Завтра поговорю с ним о том, чтобы переставить этот вольер подальше. Может, хотя бы в другую комнату.

– Спокойной ночи, – говорю я ему.