«БУ-ММ!». Подлинная история Ксаны Богуславской и Ивана Пуни - Муромцева Ольга - Страница 5

В чем состояли причины длительного нежелания Ивана и Ксаны закрепить свои отношения официально? Можно предположить, что формальный институт брака вызывал отторжение именно у Пуни: в пятнадцатилетнем возрасте Иван пережил смерть матери (1905), а через полтора месяца – брак отца с гувернанткой и признание внебрачных дочерей, для чего отцу пришлось перейти из католичества в православие со сменой имени Альберт на Андрей. Все это Иван должен был воспринимать очень остро, отношения с мачехой и у него, и у его старшей сестры Марии были весьма напряженными. Однако, возможно, причина была более практического свойства и состояла в необходимости оформить развод Ксении Леонидовны с Сергеем Колосовым. О расторжении их брака нам ничего неизвестно, но сам Сергей Колосов, согласно его дневниковым записям 1912 года, был рад перелистнуть эту страницу[36]. Как и Ксана, по возвращении в Российскую империю он немного изменил свою фамилию и начал новую жизнь как Сергей Григорьевич Колос, впоследствии став известным украинским художником. Ксана же оставалась по документам Колосовой, а в качестве псевдонима стала использовать фамилию Богуславская, несмотря на амнистию. Именно этой двойной фамилией – Колосова-Богуславская – она позже подпишет упомянутое заявление о приеме в ПГСХУМ, в мастерскую Пуни, в ноябре 1918 года. В том же заявлении, в графе «художественную подготовку получил» она напишет: «В [19]10 году, в Академии Неаполя и частных академиях Парижа». Точнее было бы написать не в 1910, а в 1912 году, но таким мелочам Ксана обычно уделяла мало внимания.

Ксана в черной шляпе. 1912, Париж

Частное собрание*

Н. Харитонов Портрет в черном. 1913

Фото с весенней выставки в залах Императорской Академии художеств, Санкт-Петербург

Ксана в украинском костюме. 1911, Карпаты

Частное собрание

Прибытие Ксаны в Петербург сразу внесло некоторое оживление в художественную жизнь города. На весенней выставке 1913 года в залах Императорской Академии художеств под названием «Портрет в черном» был выставлен ее портрет кисти ученика Репина Н. В. Харитонова, путешествовавшего по Европе в 1912 году. Художник и модель гипотетически могли встретиться в Париже. Харитонов принадлежал к академическому направлению живописи; в Петербурге Ксана и Иван оказываются связаны с более радикальными и прогрессивными кругами. Квартира молодой пары в мансарде на Гатчинской, 1 на полгода становится центром притяжения футуристов.

Поэт Велимир Хлебников был в 1913 году частым гостем у Пуни, он испытывал к Ксане безответное влечение, и ее рассказы о гуцульском фольклоре нашли отражение в его творчестве. Много позже, уже в 1960-е годы, исследователи пытались узнать у Ксаны подробности этих бесед, на что она отвечала: «Хлебников бывал у нас, как и все, каждый день, сидел, как унылая взъерошенная птица, зажав руки в коленях, и либо упорно молчал, либо часами жонглировал вычислениями. Или с восторгом говорил о дневнике Марии Башкирцевой, которую он считал гениальной, и всяческие, даже самые мелкие события ее жизни считал точкой отправления будущих мировых событий. Он, действительно, воображал, что был влюблен в меня, но, думаю, это оттого, что я ему рассказывала массу преданий и легенд горной Гуцулии, о мавках и героях. Разговаривал же он с Пуни всегда долго, оба – о чем-то своем, об искусстве, живописи, поэзии. Я же была менее настроена к созерцательному существованию» (из письма Ксаны А. Е. Парнису от 21 сентября 1964 года)[37]. Бенедикт Лившиц в книге воспоминаний «Полутороглазый стрелец» подтверждает и дополняет красочными деталями историю этой влюбленности: «Вдруг ‹…› Хлебников устремился к мольберту с натянутым на подрамок холстом и, вооружившись кистью, с быстротою престидижитатора принялся набрасывать портрет Ксаны. Он прыгал вокруг треножника, исполняя какой-то заклинательный танец, меняя кисти, мешая краски и нанося их с такой силой на полотно, словно в руке у него был резец. Между Ксаной трех измерений, сидевшей рядом со мной и ее плоскостным изображением, рождавшимся там, у окна, незримо присутствовала Ксана хлебниковского видения, которою он пытался овладеть на наших глазах. Он раздувал ноздри, порывисто дышал, борясь с ему одному представшим призраком, подчиняя его своей воле, каждым мазком закрепляя свое господство над ним. ‹…› Наконец Велимир, отшвырнув кисть, в изнеможении опустился на стул. Мы подошли к мольберту, как подходят к только что отпертой двери. На нас глядело лицо, довольно похожее на лицо Ксаны. Манерой письма портрет отдаленно напоминал – toutes proportions gardées (франц. при всей условности сравнения) – Ренуара, но отсутствие „волюмов“ – результат неопытности художника, а может быть, только его чрезмерной поспешности, – уплощая черты, придавало им бесстыдную обнаженность. Забывая о технике в узком смысле слова, я видел перед собою ипостазированный образ хлебниковской страсти. Сам Велимир, вероятно, уже понимал это и, как бы прикрывая внезапную наготу, прежде чем мы успели опомниться, черной краской густо замазал холст»[38]. Таким образом, к огромному сожалению, этот живописный портрет сохранился только в описании Лившица. Позднее Хлебников сделал рисунок «Мавки», демонического персонажа южнославянской мифологии, который связывают с образом Ксаны. С момента их знакомства полуженщина-полурыба Мавка, прекрасная лицом и отвратительная сзади, с торчащим «мешком с кишками», прочно входит в стихотворные и прозаические произведения Хлебникова, являясь олицетворением смерти и влечения.

Вот один из ярких примеров, написанный в 1913 году:

Ксана в гуцульском костюме. 1911, Карпаты

И. Пуни

Хлебников читает стихи Ксане. 1914