Знахарь V (СИ) - Шимуро Павел - Страница 4

Девочке на руках Кейна оставалось двое суток.

Горт вернулся за ворота. Створки сомкнулись. Засов лёг на место.

Я поднялся на стену и посмотрел вниз на то, как Кейн укладывает девочку на свою куртку, расстеленную прямо на земле. Как беременная садится рядом, медленно и тяжело, и опирается спиной о ствол дерева, и закрывает глаза. Как дети жмутся к старику, и старик обнимает их, и руки у него трясутся, но не от слабости, а от того, что он наконец перестал идти и тело отпустило всё, что держало.

Кейн поднял голову и посмотрел на меня через тридцать шагов, через стену, через всё, что нас разделяло.

— Нам сказали, здесь есть лекарь, — сказал он.

Я не ответил на его слова.

Вместо ответа я сел на стену и положил ладони на колени. Контур пульсировал ровно и привычно, и через «Эхо» я чувствовал всех: двух красных в загоне, одиннадцать жёлтых под навесом, сорок два сердца внутри стен и семь снаружи. Сорок девять, если считать всех. Сорок девять ударов, каждый из которых отсчитывал время, которого у меня не было.

…

Ночь пришла медленно, как приходят все ночи в Подлеске. Я сидел на крыше мастерской — в своём привычном месте, откуда видел и деревню, и лес, и маленький огонёк костра за стеной, где Кейн устроил лагерь для своих.

Огонь был слабым, хворост сырой, дым стелился по земле и терялся в подлеске.

Я закрыл глаза и просто дышал, слушая ночной Подлесок. Настоящая тишина без мицелиального гула была всё ещё непривычной. Лес дышал: шорох листьев, потрескивание коры, далёкий крик ночной птицы, первой за недели. Жизнь возвращалась.

И тогда пришёл пульс.

Один удар — тяжёлый, медленный, с послевкусием, которое растекалось по грудной клетке волной тепла.

Узел ответил. Короткий импульс ушёл вниз, через контур, через стопы, через доски и растворился в темноте, не достигнув цели, потому что цель была слишком глубоко. Но в этот раз между импульсом и тишиной проскочило что-то, чего не было раньше.

Образ. Как если бы «Эхо структуры» на секунду увеличило радиус в тысячу раз и показало то, что лежало ниже корней, ниже Жил, ниже всего, что я мог воспринять сознательно. Тёмные корни, уходящие вниз, в породу, через слои глины и камня, и в самом низу — слабое свечение — тусклое, красноватое, как угли, которые прогорели, но ещё держат жар. Оно пульсировало с той же частотой, что и мой Рубцовый Узел, и в этом совпадении была не случайность, а связь — фундаментальная, структурная, как резонанс двух камертонов, настроенных на одну ноту.

Секунда. Образ погас. Тишина вернулась.

В загоне внизу кто-то зашевелился — я переключил «Эхо» и нашёл источник.

Девочка-ретранслятор лежала на подстилке, как лежала каждую ночь под присмотром Лайны — тихая, неподвижная, со стабильным пульсом и стабильным кокон, который не рос и не уменьшался. Но сейчас она сидела. Я не видел момента, когда она поднялась. Просто в одно мгновение она лежала, а в следующее уже сидела ровно, с прямой спиной, повернув голову к югу.

Оба глаза были открыты.

Губы шевельнулись. Звука не было, ведь расстояние от крыши до загона слишком велико для человеческого слуха. Но «Эхо» уловило вибрацию, которая прошла через доски пола.

Одно слово.

«Ближе»

Потом глаза закрылись. Девочка опустилась на подстилку, повернулась на бок и уснула, как будто ничего не было.

«Ближе»

Ближе к чему? Пульс приближался к поверхности? Или мне нужно подойти ближе к нему?

Я не знал ответа, но знал одно: утром спущусь со стены, войду в мастерскую и начну готовить экспедицию за ответом на вопрос, который глубинный пульс задавал каждую ночь, и который мой Рубцовый Узел повторял, как эхо, не понимая смысла.

Внизу, за стеной, костёр Кейна догорал. Девочка на его куртке не шевелилась. Ей оставалось меньше двух суток, и у меня не было ни серебра, ни гирудина, ни чуда, только руки, контур и что-то, что стучало из-под земли на частоте моего сердца.

Этого должно хватить. Должно. Потому что если не хватит, тогда я не знаю, зачем всё это перерождение, Система, Рубцовый Узел, три месяца борьбы за каждый вздох в теле, которое не хотело жить. Не для того, чтобы сидеть на крыше и считать, как умирает чужой ребёнок по ту сторону стены.

Ребята, прошу вас о помощи, поставьте пожалуйста лайк и подарите награду(10 ₽) этой книге. Это очень важно и поможет книгу продвинуть чуть выше! Заранее спасибо вам и до встречи на страницах истории!

P. s

С моей же стороны точно такая же выкладка по 2–3 главы в день(минимум 20к знаков глава). Поддерживать такой темп очень сложно и если честно не знаю, как долго продержусь. Спина уже начинает ныть и требовать отдыха))

Ребят, также вопрос к вам. Не слишком сильно гнетущая арка получилась с мором? Вроде старался без перегибов… Дальше будет чуть лучше всё, с упором на развитие культивации и раскрытия мира. Конечно же про алхимию никто не забудет.

Вообще, Знахарь, это мой шанс исправить всё то, что натворил в алхимике. Прошлый цикл дописать невозможно, как и переписать. Поэтому решил сделать работу над ошибками в виде нового цикла. Надеюсь получается))

Мы вышли через северные ворота, когда кристаллы только начинали тускнеть. Тарек первый — копьё наизготовку, голова чуть повёрнута влево. За ним я. И замыкающим был Горт с четырьмя пустыми бурдюками на спине, сумкой через плечо и сосредоточенным выражением лица человека, который мысленно перечисляет содержимое сумки, проверяя, не забыл ли чего.

Он не забыл. Горт никогда ничего не забывал с тех пор, как я объяснил ему, что забытая склянка — это чья-то смерть. Он воспринял это буквально и теперь проверял сумку трижды перед каждым выходом.

Маршрут знакомый: русло ручья на северо-запад, мимо буковой рощи, через каменистый подъём к расщелине. Четыре часа в одну сторону, четыре обратно. Я проходил этот путь дважды и знал каждый поворот, каждый перепад высоты, каждый участок, где нужно пригнуться под нависающими корнями.

Лес был другим.

Контур работал фоном, и «Эхо структуры» расстилалось передо мной невидимым ковром, считывая вибрации почвы, корней и воздуха в радиусе двухсот метров. И то, что оно считывало, было непривычно живым. Не той больной, извращённой жизнью мицелиальной сети, которая гудела под ногами последние недели, а настоящей: мелкие грызуны в норах под корнями, насекомые в подстилке, птица где-то высоко в ветвях — первая, которую я слышал за месяц. Тонкий свист, короткий и осторожный, словно она тоже не верила, что лес снова безопасен.

— Слышал? — Тарек остановился, не оборачиваясь. Копьё чуть опустилось — он тоже услышал.

— Древесная пищуха, — сказал я. — Или что-то похожее. Мелкая, не хищник.

Тарек повернул голову и посмотрел на меня тем взглядом, который появился у него после ночи у коммутатора — не удивление, не недоверие, а спокойное принятие того факта, что алхимик знает вещи, которых знать не должен.

— По звуку определил?

— По вибрации, — ответил я честно. — Сердцебиение слишком частое для хищника — двести ударов в минуту, может, больше. Грамм пятьдесят живого веса.

Горт за моей спиной достал палочку для записей и черепок. Я не стал его останавливать. Привычка фиксировать всё подряд была одной из лучших вещей, которым я его научил. Рано или поздно каждая запись пригождалась.

Мы шли молча ещё час. Русло ручья было сухим, как и ожидалось, но «Эхо» показывало: подземный горизонт жив. Вода никуда не делась, она просто ушла глубже, когда поверхностные слои почвы пропитались продуктами распада мицелия. Через два-три месяца, когда дожди промоют грунт, ручей вернётся, если дожди придут вовремя.

Буковая роща встретила нас тишиной. Та самая «акустическая тень», которую я заметил ещё в первую экспедицию: корни этих деревьев не входили в общую сеть, а стояли особняком. Раньше это настораживало. Теперь буковая роща оказалась единственным местом, где лес сохранился в первозданном виде, нетронутый ни Мором, ни его последствиями. Стволы гладкие, серые, с серебристым отливом коры, и между ними лежал толстый слой палой листвы, сухой и хрустящей, пахнущей танинами и поздней осенью, хотя в Подлеске не бывает осени в привычном смысле.