Укротитель Драконов (СИ) - Мечников Ярослав - Страница 10

— Без дракона в смысле? — Предположил я.

— Ну да, Каменная кровь предел имеет. Хочешь дальше — нужна Связь. Или хотя бы сломанный дрейк под боком. От них прет эта… ну, тяжесть такая. Давит. — Он пошевелил пальцами, подбирая слово. — И тело под неё гнется. Всадником становишься — когти растут, зубы, зенки драконьи! — Глаза у Шила загорелись. — А Повелитель — так вообще полукровка. Кровь на воздухе горит, рявкнет — и штаны суши! Про Владык Стай вообще молчу…

Он осёкся. Потом тряхнул головой.

— Ладно. Это всё сказки для таких, как мы. Нам бы до Каменной Кожи дотянуть и не сдохнуть.

Я слушал и пытался уложить это в голову. Честно признаться — не получалось. Звучало как описание какой-то игровой системы: набери достаточно опыта, перейди на следующий уровень, получи новые способности. Только здесь «опыт» — это яд в кружке и стояние в ядовитом тумане, а «способности» — это когда кости уплотняются и кожа меняет цвет. Не укладывалось, и одновременно укладывалось слишком хорошо. Адаптация организма к экстремальной среде — штука, которую я видел у зверей. Горные козлы, снежные барсы, яки — они тоже «закалённые», просто от рождения. Здесь люди похоже делали это сознательно, форсированно и через боль.

Но то о чем говорил Шило дальше? Это уже за пределами всего, что я знал о биологии. Другой мир, другие правила.

Шило ещё что-то говорил. Про то, как в шахтах у него дома старики пили разбавленную горечь, чтобы не кашлять кровью. Про то, как мечтал попасть в клан с двенадцати лет. Про то, что его отец десять лет копал мглокамень и умер от серой хвори, потому что горечь стоила слишком дорого, а разбавленная не помогала. Что для него, для Шила, клан — это не наказание, а билет наверх. В прямом смысле — наверх, туда, где воздух чище и жизнь длиннее.

Я слушал, пытаясь разобраться в хитросплетениях этого нового мира.

И тогда дрогнуло. Лёгкое марево, знакомое, как если бы воздух между мной и миром сдвинулся на полградуса. Не видимое, а ощутимое: смещение фокуса — как те первые секунды, когда настраиваешь бинокль, и размытое пятно вдруг становится чётким.

Слова пришли не текстом и не голосом, а знанием. Как если бы кто-то вложил мысль прямо в голову.

[Носитель стабилизирован.]

[Физическое состояние: допустимое.]

[Эмоциональное состояние: допустимое.]

[Базовые функции: активированы.]

Пауза. Секунда тишины, а потом — сводка. Несколько строчек, сухих и точных.

[Стадия: Непробуждённый.]

[Круг: 1 (Горная кровь).]

[Время во Мгле: менее 1 минуты до потери сознания.]

[Связи: отсутствуют.]

[Стихийное сродство: не определено.]

[Доступно:]

[— Сканирование: базовое (I–II ранг).]

[— Чтение языка тела: базовое (I–II ранг).]

[— Методы деэскалации: базовые (I–II ранг).]

[Прогресс Связи: нет активных целей.]

Я застыл.

Сканирование — оценка состояния животного. То, что я делал глазами, опытом и чутьём двадцать лет. Чтение языка тела — моя работа, моя жизнь. Каждая поджатая лапа, каждый отведённый взгляд, каждый прижатый гребень. Методы деэскалации — замирание, отведение взгляда, уменьшение силуэта. То, что спасло мне жизнь на арене несколько дней назад.

Только теперь это было не интуицией, выращенной за годы наблюдений. Это был инструмент встроенный в мою голову.

Инструмент, о котором я мечтал все двадцать лет работы. Возможность видеть не «примерно», не «скорее всего», а точно. Знать, а не угадывать.

— Падаль.

Голос далёкий.

— Эй, Падаль! Ты тут вообще?

Повернул голову. Шило таращился на меня с соседней койки. Рот приоткрыт, веснушки на сером лице как брызги грязи.

— Чего завис-то? Глаза стеклянные, три раза тебя окликнул!

Я посмотрел на него. Моргнул. Сводка не исчезла, лишь отступила на задний план, как запах, к которому привыкаешь.

— Всё нормально. Задумался просто. — сказал я.

Улыбнулся уголком рта.

Шило нахмурился, но переспрашивать не стал.

А я лежал на жёсткой койке в лекарьской, в чужом теле, в чужом мире, на горном хребте над фиолетовой бездной — и впервые чувствовал не страх и не растерянность.

Так вот ты что такое, Система Укротителя Драконов.

Три дня прошло.

Горечь стала привычнее, хоть и вкус оставался мерзким, как жевать головешки, вымоченные в желчи. Но тело перестало выключаться после каждого глотка. Жар в висках приходил и уходил, сердце ускорялось, но не колотилось, а работало ровнее и увереннее. Как двигатель, который наконец прогрелся.

Ожоги на спине затянулись быстрее, чем ждал Костяник. Он дважды осматривал, хмурился и бормотал что-то про «быстрокожих». Присоски отвалились сами, оставив розовые пятна на лопатках, гладкие и свежие, как у младенца. Висок перестал пульсировать.

Третью Горечь я выпил сидя. Жар прокатился по рёбрам, в висках загудело, но тошнота не поднялась выше горла. Через минуту прошло. Костяник хмыкнул.

— Здоров, — сказал он.

Утром четвёртого дня за нами пришли.

Двое. Оба невысокие, крепко сбитые, в бурых кожаных куртках с нашивками из чего-то грубого и чешуйчатого. У каждого серьга-крюк в левом ухе — железная и потемневшая. Один седой на висках, с рычащим голосом, будто горло ему когда-то продрали и оно срослось не так. Второй — моложе, тёмный, молчаливый, с плоским лицом и глазами, которые двигались по комнате как у ящерицы, быстро и без остановок.

Седой встал в дверном проёме Лекарьской, отодвинув шкуру плечом. Обвёл нас взглядом. Четверо на койках — я, Шило, девушка со стрижкой и парень, которого я видел вчера: невысокий, с бегающими глазами и нервным тиком — постоянно дёргал плечом, будто стряхивал что-то невидимое.

— На ноги, — сказал Седой. Голос как у дракона — хрип и рокот. — Кто не встанет — лежит дальше навсегда.

Шутка или нет — непонятно. Я встал. Шило вскочил первым, аж койка скрипнула. Девушка поднялась молча, одним движением, будто ждала. Парень с тиком замешкался, путаясь в тряпье, и Седой посмотрел на него так, что тот подорвался, чуть не упав.

Костяника не было. Его помощник молча протянул каждому свёрток. Серая рубаха, штаны, обмотки для ног. Грубая ткань, жёсткая, как картон. Я натянул рубаху на голое тело, зашипев, когда ткань коснулась заживших ожогов. Штаны на два размера больше, пришлось подвязать обрывком верёвки. Обмотки намотал на ступни кое-как, будто по памяти этого тела, пальцы сами нашли привычный узел.

— Шевелись, — бросил Седой и вышел.

Мы пошли за ним. Молчаливый замыкал.

Средний ярус при свете жил своей жизнью и почти не обращал на нас внимания. Женщина с красными руками снова стирала у корыта. Из кузницы тянуло жаром и звоном. У водопойного корыта стоял мужик и скрёб его щёткой.

Мы шли вниз.

Тропа петляла, спускаясь по хребту, и воздух менялся с каждым десятком шагов. Наверху он был просто холодным и разрежённым, а ниже, к холоду добавлялась тяжесть — не физическая, а какая-то другая. Как если бы давление менялось, но не в ушах, а в груди. Горький привкус на языке — тот самый, что узнал из Горечи, только слабее.

Мгла была ближе.

Лестница вниз, знакомая — те же неровные ступени, тот же осыпающийся камень. Только в этот раз я шёл не один и не полуживой. Ноги держали, голова была ясной. Тело слушалось лучше, чем в первый день.

Мы прошли мимо арены.

Сверху, с тропы, она была видна целиком — овальная чаша, вырубленная в камне, ступени трибун, навесы из шкур. Пустая сейчас, ни толпы, ни рёва. Только серый камень, бурые пятна на песке и железная клетка в центре, странно, в прошлый раз её там не было…

Шило покосился на арену и быстро отвернулся. Я заметил, как он потёр перевязанное предплечье.

Ниже тропа сузилась, скала нависла сверху, свет стал серым и плоским. Воздух изменился снова — к горечи добавился запах. Тяжёлый, плотный, звериный, но не такой, к какому я привык за двадцать лет. Те звери пахли землёй, мускусом, кровью и мочой. Здесь к этому примешивалась сера, и что-то горячее и металлическое, как нагретая проволока.