Похищенная бацилла - Уэллс Герберт Джордж - Страница 6

Цветы были белые, с золотисто-оранжевыми полосками на лепестках; тяжелый околоцветник изогнулся, и его чудесный голубоватый пурпур смешивался с золотом лепестков. Уэдерберн тотчас понял, что это совершенно новый вид. Но какой нестерпимый запах! Как душно в оранжерее! Цветы поплыли у него перед глазами.

Надо проверить, не слишком ли высока температура. Он шагнул к термометру. Внезапно все закачалось. Кирпичный пол поднялся и опустился. Белые цветы, зеленые листья, вся оранжерея – все накренилось, потом подскочило вверх.

В половине пятого, согласно раз и навсегда заведенному порядку, экономка приготовила чай. Но Уэдерберн к столу не явился.

«Никак не может расстаться со своей противной орхидеей, – подумала она и подождала еще минут десять. – Вдруг у него остановились часы? Надо пойти позвать его».

Она направилась прямо к оранжерее, открыла дверь, окликнула его. Ответа не последовало. Она заметила, что воздух в оранжерее очень спертый и насыщен крепким ароматом. И тут она увидела что-то, лежащее на кирпичном полу у горячих труб батареи.

С минуту она стояла неподвижно.

Он лежал навзничь у подножия странной орхидеи. Похожие на щупальца воздушные корешки теперь не висели свободно в воздухе, – сблизившись, они образовали как бы клубок серой веревки, концы которой тесно охватили его подбородок, шею и руки.

Сперва она не поняла. Но тут же увидела на его щеке под одним из хищных щупальцев тонкую струйку крови.

Крикнув что-то нечленораздельное, она бросилась к нему и попробовала отодрать похожие на пиявки присоски. Она сломала несколько щупальцев, и из них закапал красный сок.

От одуряющего запаха цветов у нее начала кружиться голова. Как они вцепились в него! Она тянула тугие веревки, а все вокруг плыло, как в тумане. Она чувствовала, что теряет сознание, и понимала, что этого нельзя допустить. Оставив Уэдерберна, она поспешно открыла ближайшую дверь, вдохнула свежий воздух, – и тут ее осенила блестящая мысль. Схватив цветочный горшок, она швырнула его в стекло в конце оранжереи. Затем с новыми силами принялась тащить неподвижное тело Уэдерберна. Горшок со странной орхидеей свалился на пол. С мрачным упорством растение все еще цеплялось за свою жертву. Надрываясь, она тащила к выходу тело вместе с орхидеей. Затем ей пришло в голову отрывать присосавшиеся корешки по одному, и уже через минуту Уэдерберн был свободен. Он был бледен, как полотно, кровь текла у него из многочисленных круглых ранок.

Поденный рабочий, привлеченный звоном бьющегося стекла, подошел как раз в тот момент, когда она окровавленными руками волокла из оранжереи безжизненное тело. На мгновение он представил себе невероятные вещи.

– Скорее воды! – крикнула она, и ее голос рассеял его фантазии. Когда поденщик с необычным для него проворством вернулся, неся воду, он застал экономку всю в слезах; голова Уэдерберна лежала у нее на коленях, она стирала кровь с его лица.

– Что случилось? – спросил Уэдерберн, приоткрыв глаза, и тут же закрыл их снова.

– Бегите живей, скажите Энни, пусть сейчас же идет сюда, а потом за доктором Хэддоном, – сказала она поденщику. И добавила, видя, что тот медлит: – Я все расскажу, как только вы вернетесь.

Вскоре Уэдерберн вновь открыл глаза. Заметив, что его тревожит необычайность его позы, она объяснила:

– Вам стало дурно в оранжерее.

– А орхидея?

– Я пригляжу за ней.

Уэдерберн потерял много крови, но, в общем, особенно не пострадал. Ему дали выпить коньяку с каким-то розовым мясным экстрактом и уложили в постель. Экономка вкратце рассказала доктору Хэддону обо всем, что произошло.

– Сходите в оранжерею и посмотрите сами, – предложила она.

Холодный воздух врывался в открытую дверь, приторный запах почти исчез. Воздушные корешки, разорванные и уже увядшие, валялись среди темных пятен на кирпичном полу. Ствол орхидеи сломался при падении горшка. Края лепестков сморщились и побурели. Доктор наклонился было разглядеть их получше, заметил, что один из воздушных корешков еще слабо шевелится, – и передумал.

На следующее утро странная орхидея все еще лежала там, почерневшая, испускающая запах гнили. От утреннего ветерка дверь поминутно хлопала, и весь выводок орхидей Уэдерберна съежился и завял. Зато сам Уэдерберн, лежа у себя в спальне, ликовал, упиваясь рассказами о своем необыкновенном приключении.

Набивать чучела – тут полно своих секретов. Тонкостями ремесла со мной поделился сам набивщик, будучи в приподнятом настроении. Дело было между первой и четвертой порциями виски, когда человек еще не пьян, но уже забыл об осторожности. Мы сидели в его каморке, она же библиотека, гостиная и столовая, а за бисерной занавесью, судя по тошнотворному запаху, располагалась святая святых, где он и творил свои чудеса.

Он сидел на складном стуле, ноги в дырявых и поношенных шлепанцах – когда он не подпихивал ими непокорные угольки – покоились на каминной полке рядом со стеклянными глазами. Его брюки – кстати говоря, вряд ли составлявшие предмет его гордости – были из кошмарной желтой клетчатой ткани, какая была в ходу, когда наши отцы носили бакенбарды, а матери щеголяли в кринолинах. Волосы черные, на лице румянец, жесткие карие глаза. Засаленная вельветовая кофта. Курит трубку с фарфоровой вставкой, на которой красуются три грации, очки сидят криво, левый глаз, маленький и зоркий, смотрит на тебя как есть, а правый сквозь темную линзу чуть увеличен и расплывчат. И вот он рассказывает свою историю:

– Среди мастеров набивки, Беллоуз, мне нет равных. Я набивал и слонов, и бабочек, и они после моей работы выглядели лучше, чем живые. И людей приходилось набивать, все больше любителей-орнитологов. Однажды подвернулся чернокожий.

Закон этого не запрещает. Я сделал его с растопыренными пальцами и приспособил под вешалку для шляп, да только этот дурень Хомерсби как-то вечером с ним повздорил и испортил его. Это дело давнее, вас еще на свете не было. Я бы сделал другого, только где взять такую кожу?

Неприятное занятие? Кто вам сказал? Человека можно похоронить, кремировать, а можно и чучело сделать. И все твои близкие останутся с тобой. Так что у этого занятия есть будущее. Стоят себе покойнички, словно антиквариат какой, по всему дому – чем плохое общество? Да и обойдется дешевле. А снабдить их часовыми механизмами – будут еще по дому пользу приносить.

Конечно, их надо прихорашивать, но чтобы лысины сияли сверх меры, это незачем. Все должно быть естественно. Взять старого Мэннингтри… Между прочим, с чучелами родни можно говорить и не бояться, что тебя перебьют. Даже с тетками. Набивка чучел – дело перспективное, попомните мои слова. К тому же ископаемые…

Тут он смолк.

– Нет, об этом говорить не буду. – Он задумчиво присосался к трубке. – Да, спасибо. Воды поменьше.

Конечно, то, о чем я вам рассказываю, – строго между нами. А вам известно, что я набил чучела дронта и бескрылой гагарки? Нет? Видимо, вы в нашем искусстве – дилетант. Дорогой друг, половина бескрылых гагарок в мире не более подлинны, чем плат святой Вероники или хитон Иисуса Христа. Мы набиваем этих птах перьями поганки или чем-то вроде этого. И яйца бескрылой гагарки делаем!

– Неужели?

– Да, из тонкого фарфора. Скажу вам, оно стоит того. Намедни за одно выручил триста фунтов! Получилось совсем как настоящее, хотя точно разве скажешь? Работа ювелирная, а потом надо пыльцой присыпать, ведь никто из тех, кому эти драгоценные яйца достанутся, не отважится их протирать. В этом вся прелесть. Даже если кто что-то и заподозрит, с лупой разглядывать не станет. Уж больно хрупкое сокровище.

Не представляете, до каких высот поднялось искусство набивать чучела. Друг мой, до безоблачных! Я соперничаю с руками самой матушки-природы. Одну из подлинных бескрылых гагарок, – голос его понизился до шепота, – одну из подлинных бескрылых гагарок сделал я!