Последний раунд (СИ) - Марченко Геннадий Борисович - Страница 2

Я ничего писать не стал, нашёл страничку самой Марии, посмотрел фотографии. Судя по всему, дочка училась в университете, уже на старших курсах. Мария Гонсалес… А ведь могла бы быть Марией Шелест. Марией Захаровной Шелест. Хотя у них тут отчества не в чести. А с другой стороны, иной раз всех предков перечислят. Вон Пеле взять… Полностью он Эдсон Арантис ду Насименту. Правда, это португальский, ну, невелика разница. Я ещё вон Месси помнил — Лионель Андрес Месси Куччиттини. Так что вопрос тут довольно спорный.

Больше я на их с матерью страницы не заходил, и вообще удалил из этой соцсети свой аккаунт. Сейчас Анхеле должно быть лет 65, а Машка приблизилась к возрасту, когда баба — ягодка опять. Небось нарожала мне пяток внучат. Ну или хотя бы парочку.

Карьера после того случая с внебрачной дочкой не особо заладилась. Когда распался Советский Союз, и на заводе стало совсем туго, я пытался уйти в частный бизнес. Поначалу вроде бы всё складывалось неплохо, но затем наехала братва, предложив платить за «крышу». Я этих ребят послал лесом, а вскоре мой ларёк сгорел. На этом весь бизнес кончился. Ещё и денег остался должен человеку, который дал мне взаймы на раскрутку своего дела. Пришлось продать «девятку», чтобы закрыть долг.

А с одним из этих козлов, что на меня наехали, я разобрался. Встретил его совершенно случайно у Центрального рынка, проследил за ним и, когда тот миновал подворотню на Володарского, догнал и отмудохал так, что этот урод так и остался лежать в подворотне. Челюсть я ему, кажется, всё-таки сломал.

Думаю, не успел он меня разглядеть в полусумраке, или просто не узнал, но, как назло, мимо подворотни в этот момент проезжала патрульная машина. И кто-то из находившихся в ней успел запечатлеть момент драки, вернее, избиения. Убегать я не стал, почему-то сразу накатила какая-то апатия, и дал себя усадить в машину, пока лежавший на припорошённом снежком асфальте браток постепенно приходил в себя. Ему и «скорую» вызвали, только после этого меня повезли в отделение.

Я честно рассказал, за что избил негодяя, однако тот, уже в травматологическом отделении областной больницы, дал показания, что вообще меня не знает, и понятия не имеет, за что я на него накинулся с кулаками. И в дальнейшем придерживался этой же версии.

В общем, дали мне три года общего режима, которые я отбывал в Терновке[2]. Учитывая, что ещё в институте освоил ко всему прочему и сварочное дело, о чём была сделана соответствующая запись в корочках, предлагавшихся к покрытому пылью диплому, без работы я не сидел. Моё умение обращаться и со сварочным аппаратом, и с газовым резаком нашло применение за колючей проволокой, а зачастую меня вывозили и за пределы зоны. К примеру, когда начальник колонии, проживающий в частном доме, делал пристрой, и мне приходилось выполнять сварочные работы. За спасибо, само собой, но уж тут выбирать не приходилось.

Вместе со мной отбывал срок и известный на всю страну катала с погонялом Джем. Сблизил нас тот факт, что я буквально спас ему жизнь, когда один из проигравшихся зеков подстерёг Джема возле механического цеха, и кинулся на каталу с заточкой. Я оказался к месту событий ближе всех, и не дал разыграться трагедии, одним ударом отправив потенциального убийцу в нокаут. Уж лучше так, чем дурак корячился бы по тяжкой статье ещё лишние лет семь-десять на «строгаче», а другой вообще отправился бы общаться с архангелами. Или с чертями, тут уж не мне решать.

Понятно, что после того, как я спас ему жизнь, Джем заявил, что отныне он у меня в должниках, и если у меня возникнут с кем-то из сидельцев тёрки, то я могу обратиться к нему за помощью. Тёрок у меня не возникало. Тот, кого я отправил в нокаут, отомстить уже не мог, так как был блатными отправлен под шконку, и вскоре вскрыл себе вены, после чего оказался в больничке, а оттуда был переведён в другую колонию. Причём долг на нём так и висел. В то же время, глядя, как Джем виртуозно обращается с картами, словно какой-нибудь Амаяк Акопян, я не удержался и пристал к нему с просьбой научить хоть каким-то карточным трюкам.

И Джем не отказал. По УДО я вышел на год раньше назначенного срока, и за оставшиеся месяцы с небольшим катала научил меня многому. Если верить его словам, я оказался способным учеником. Конечно, до учителя мне было ещё далеко, но я и впрямь мог бы при желании зарабатывать на жизнь игрой в карты. Однако всё же выбрал профессию, с которой уже свыкся в зоне.

После выхода на свободу я устроился сварщиком в одну из частных строительных компаний, возводивших коттеджи для новых русских. Через пару лет снова обзавёлся автомобилем, теперь уже подержанным «Volkswagen Jetta» 89-го года выпуска. Потом были другие компании, и везде я варил и резал, резал и варил. Думаю, что ещё и от этой работы моим лёгким хорошенько досталось, это ж, можно сказать, профессиональнее заболевание. Уже к пятидесяти годам мой кашель стал затяжным, а по утрам приходилось отхаркиваться какой-то мерзкой слизью. Впрочем, до пенсии дотянул.

В 2001-м тихо, во сне, скончалась мать. Словно бы что-то предчувствуя, незадолго до её ухода показал ей письмо от Анхелы и фото Марии. Она долго молчала, а затем сказала:

— Ну хотя бы Бог внучкой наградил.

И больше ничего не добавила. А через неделю матери не стало. И я остался один в этой 2-комнатной, но просторной и с высокими потолками квартире. Дома на улице Кирова, растянувшиеся от сквера Славы до ЦУМа, были ещё сталинской постройки, где не экономили на комфорте будущих жильцов.

Со стороны катка снова послышались крики. Только на этот раз в них пробивался не обычный азарт, а какая-то тревога, я бы даже сказал, паника. Что именно кричат мальчишки, отсюда было не разобрать, однако я даже при своих минус двух (очки я принципиально не носил) разглядел, как в полынье, которой ещё с минуту назад, когда я бросал взгляд на каток последний раз, не было и в помине, барахтается человек. Похоже, один из юных хоккеистов. Даже не барахтается, а из последних сил цепляется за кромку льда. Его же ведь ещё и коньки должны вниз тянуть. Хотя, наверное, больше намокшая одежда.

Остальные игроки находились на безопасном расстоянии от полыньи, разве что один из них пытался протянуть тонущему товарищу свою клюшку. Но у того, похоже, от холода просто онемели пальцы, он попросту не в состоянии схватить спасительную деревянную палку.

Твою ж мать… Как в воду глядел, когда думал про тонкий лёд! Не раздумывая ни секунды, я бросаюсь к катку. И вот, сбросив пальто, уже пластаюсь по льду, подбираясь к несчастному мальчишке.

— Держись, парень, сейчас я тебя вытащу, — говорю, глядя в его расширенные от ужаса глазёнки.

Пацану лет двенадцать, от силы тринадцать. Я протягиваю руку, чтобы схватить его за шиворот тёплой куртки, но в этот момент пальцы мальчишки разжимаются, отпуская кромку льда, и он моментально исчезает в чёрной воде.

Не-е-ет!.. Я встаю на колени, а затем, набрав в свои полудохлые лёгкие воздуха и мысленно молясь, чтобы не скрутил кашель, ныряю в полынью. Всё-таки плавал я с детства хорошо, и к старости навыков не растерял, каждое лето старался бывать на водоёмах.

Открываю глаза… Чернота, ни зги не видно. А вода такая холодная, что, такое ощущение, сейчас глазные яблоки превратятся в ледышки. Раскинув руки, пытаюсь нащупать парнишку, но тот, скорее всего, под тяжестью коньков ушёл вниз. Ситуация практически безнадёжная. Но всё же делаю несколько гребков, пытаясь опуститься насколько возможно.

В голове проносится мысль, что для своих преклонных лет у меня ещё вполне неплохая физическая форма, другой на моём месте только до этой полыньи ковылял бы полчаса. Если бы ещё не это проклятые лёгкие…

Ну где же ты, будущий Харламов⁈ И тут мне везёт! Нащупываю пальцами правой руки что-то округлое, словно бы покрытое тонкими и короткими водорослями. На самом деле. Конечно же, не водорослями, а волосами. Хватаюсь за них и тащу горе-хоккеиста наверх. Тот, кажется, ещё дёргается. Теперь бы только мимо полыньи не промахнуться, иначе вместе так и останемся подо льдом.