Император Пограничья 20 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 45

Данила, подъехавший вслед за мной, замер в седле. Я почувствовал, как Рогволодов напрягся, услышав этот акцент.

— Откуда родом? — спросил я.

Молчание затянулось секунд на десять. Пленный покосился на Данилу, потом на серебряную фибулу, спрятанную под его курткой, но всё же угаданную по очертаниям, и облизнул пересохшие губы.

— Из-под Карповичей, — ответил он тихо. — Отдали в Орден в семь лет.

Я кивнул. Знакомая история: бедная семья, одарённый ребёнок, орденский вербовщик с кошельком. Через пять лет мальчишка забывает родной язык, через десять готов убивать бывших соседей. Этот, видимо, забыл не до конца.

— Магический ранг? — продолжил я.

— Подмастерье второй ступени, — выдохнул Ивашка, поморщившись от боли в ноге. — Пиромант.

— Какого ранга рыцари в обычном звене?

— Подмастерья, большинство, — ответил пленный, не поднимая глаз. — Около трети Мастеров на каждую крепость, командиры звеньев обычно из них.

— Комтуры?

— Мастера второй-третьей ступени. Некоторые Магистры. Радзивилл в Смолевичской, кажется, Магистр первой ступени, — Ивашка сглотнул. — Маршал фон Ланцберг — Магистр третьей. Сенешаль и Трезорьер — Мастера третьей ступени.

— А Гранд-Командор?

Пленный поднял голову и впервые посмотрел мне прямо в глаза. В его взгляде мелькнуло нечто среднее между благоговением и ужасом.

— Архимагистр, — проговорил он. — Второй ступени. Аэромант и электромант. Его никто в Ордене не видел проигравшим поединок. Никогда.

Я отметил эту информацию, сопоставив с тем, что уже знал от Данилы. Расклад получался ожидаемым: рядовой состав не представлял серьёзной угрозы для моих магов, комтуры и старшие офицеры были противниками посерьёзнее, а фон Штауфен являлся проблемой, которую придётся решать мне лично. Архимагистр второй ступени с двойной стихией на своей территории, в окружении сотен верных рыцарей. Задача не из лёгких.

— Расскажи мне о настроениях в Ордене, — велел я, сменив направление.

Ивашка замялся снова, на этот раз надолго. Я видел, как в нём борются страх и привычка к орденской дисциплине, вколоченная за деясток лет. Железняков слегка сжал его плечо, и пленный заговорил, запинаясь:

— Среди молодых… есть те, кто считает, что доктрина устарела. Что мир изменился, а мы остались на месте. Разговоры ходят тихо, в кельях после отбоя, — он осёкся, будто испугался собственных слов. — Гранд-Командор верит, что магия заменит всё. Многие верят вместе с ним. Старшие рыцари, комтуры, они все выросли на этом. А молодые видят, что местные привозят новые пулемёты, что Содружество строит бронетехнику, что мир вооружается, а мы точим мечи и читаем молитвы.

— Много таких? — уточнил я.

— Не знаю, — пленный покачал головой. — Вслух говорить опасно. Кто говорил открыто, тех отправляли на покаяние. Месяц в одиночной келье на хлебе и воде.

Полезная информация, хотя и не решающая. Похоже, в Ордене существовал раскол. Интересно, сколько недовольных на самом деле?.. В боевых условиях подобные настроения могли проявиться непредсказуемо, а могли и не проявиться вовсе. Рассчитывать на внутренний развал Ордена в планировании штурма я не собирался. Приятный бонус, если случится, и ничего страшного, если нет.

Рогволодов спешился, подошёл к пленному и встал над ним, скрестив руки на груди. Ивашка поднял взгляд и тут же отвёл его. Данила смотрел на него долго, тяжело, с выражением, в котором не было ни злости, ни презрения, а было нечто хуже: холодная, выстраданная брезгливость. Карповичи лежали в шестидесяти километрах от Минска. Этот парень мог вырасти на таких же улицах, по которым бегали дети Данилиных ополченцев.

— Из-под Карповичей, значит, — произнёс Рогволодов глухо. — Дело ясное, родители продали, а Орден купил. И ты все эти годы патрулировал свою же землю с мечом наготове, готовый зарубить любого, кто попытается её вернуть.

Ивашка втянул голову в плечи.

— Я не выбирал, — прошептал он.

— Двое из моих людей, которых ты и твои «братья» обстреливали полчаса назад, из деревни в двадцати километрах от Карповичей, — Данила наклонился ниже, и голос его стал совсем тихим. — У одного из них отца убили рыцари на такой же вот дороге семь лет назад. Может, ты и убил. А?..

Пленный побледнел до синевы. Я не вмешивался. Данила имел право на эти слова, и парню следовало их услышать.

Рогволодов выпрямился, повернулся ко мне и негромко сказал:

— Я понимаю, что он пригодится живым. Делай с ним что считаешь нужным.

— Его отправят в тыл, под охрану, — кивнул я. — Допросим подробнее на привале.

Данила молча вернулся к коню, и я заметил, как он тронул пальцами очертания фибулы под курткой.

Армия продолжила марш, и вскоре показалась Смолевичская крепость.

Федот Бабурин сидел на поваленном бревне у костра, разобрав автомат на расстеленной тряпке. Утром им предстояло штурмовать вражеские укрепления, а сейчас можно было перевести дух. Пальцы двигались привычно, без участия головы: извлечь затворную раму, протереть газовую трубку, пройтись ветошью по каналу ствола. Запах порохового нагара мешался с дымом сырых дров и чужого, незнакомого леса. Белорусский лес пах иначе, чем Пограничье: больше прелой листвы, больше болотной сырости, меньше хвои.

Руки работали, а мысли возвращались к дневному бою.

Рыцари оказались крепкими противниками. Федот давил Бездушных, резал наёмников из Чёрных Молний, штурмовал базы Гильдии Целителей под Владимиром, Муромом и Астраханью, неоднократно бился с бройлерами Гильдии — безмолвными мутантами. Ко всему этому его подготовили война и улучшения Зарецкого.

Орденские рыцари оказались из другой породы. Не сильнее усиленных бойцов Гильдии физически, нет. Зато каждый из них владел магией на уровне, который Федот привык видеть разве что у офицеров Прохора. Магические барьеры, мгновенные заклинания, работа в паре и тройке, где один прикрывает, а двое бьют с флангов. Годы ежедневных тренировок, вколоченные в тело с детства.

Во второй стычке один из рыцарей, коренастый мужик с рыжей бородой, торчавшей из-под забрала, едва не убил Дементия. Гвардеец стащил его с коня и повалил наземь, рассчитывая на преимущество в ближнем бою, и рыцарь ударил заклинанием в упор, на расстоянии вытянутой руки. Каменный снаряд отбросил Дементия и впечатал спиной в ствол берёзы так, что дерево треснуло. Панцирь из Сумеречной стали выдержал, рёбра тоже, однако Дементий на секунду потерял ориентацию, и рыцарь уже замахивался мечом для добивающего удара. Если бы Брагина не всадила пулю в его шлем с двухсот метров, оглушив мага и опрокинув на спину, Дементий бы не вернулся домой. Пуля не пробила зачарованную сталь, но сотрясение от удара вырубило рыцаря на достаточно секунд, чтобы Дементий перерезал ему горло ножом.

Федот прокрутил эпизод ещё раз. Дементий шёл в первой тройке левого фланга. Бабурин сам расставил людей перед стычкой: Дементий и Ермаков на острие, Железняков правее, Лихачёва в тени, Брагина на возвышенности. Схема, отработанная десятки раз. И она сработала, Марья сняла угрозу вовремя. Всё правильно. Всё по плану. Только вот если бы Федот отправил Дементия не на левый фланг, а на правый, тот рыцарь с рыжей бородой пришёлся бы на Железнякова, у которого реакция чуть быстрее. Емельян, возможно, успел бы уклониться от заклинания. А возможно, и нет. А если бы Брагина в тот момент перезаряжала? Она стреляла по пятому рыцарю секунд за десять до этого. Если бы пятый рыцарь продержался дольше, Марья не успела бы развернуть винтовку. И Дементий лежал бы сейчас под дёрном.

После «Оранжереи» Федот знал, какой вкус у этих мыслей. Горький, тягучий, не отпускающий. В Астрахани всё тоже шло «по плану», пока Черкасский и Крестовский не оказались в реанимации с насекомыми внутри, а четверых гвардейцев не арестовал астраханский гарнизон. Федот тогда пришёл к Прохору и предложил снять себя с командования, поставить вместо себя Севастьяна. Прохор отказал. Сказал, что Федот принял верное решение в невозможных обстоятельствах. Бабурин запомнил эти слова, повторял их себе в трудные минуты, однако червь сомнений никуда не делся. Он сидел внутри и каждый раз, когда бой заканчивался, принимался грызть: а если бы ты расставил людей иначе? А если бы отдал приказ на секунду раньше? А если бы послал другого?