Император Пограничья 20 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 26

Кострому я решил пройти без остановки основного каравана. К городскому порту причалили только две ладьи из нашего состава. На каждой сидело по десятку бойцов в штатском, изображавших обычную команду торгового судна, и офицер с деньгами и списком необходимого. Человек Черкасского, организовавшего вторую партию припасов, встретил их на пристани. Крупы, вяленое мясо, медикаменты, бочки с питьевой водой. Загрузка обеих ладей заняла несколько часов, и они догнали караван ещё до заката.

Остальные суда прошли мимо костромских причалов, не сбавляя хода. С берега праздный наблюдатель, если таковой нашёлся бы, увидел то, что видел каждый день на Волге в сезон навигации, — купеческие баржи и расшивы, тянущиеся против течения вереницей, неторопливо и обыденно. Ничего примечательного.

За пределами города я приказал встать на якорь у пустынного берега, поросшего ольхой, и дождаться ладей с провиантом. Время стоянки я использовал для обхода судов. Больше недели на воде были серьёзным испытанием для людей, живущих в трюмах, и мне требовалось знать, в каком состоянии армия подойдёт к следующему участку пути.

Начал с головных барж. Спускался в трюмы, проходил между рядами, разговаривал с ротными командирами, осматривал содержание оружия. Речная сырость делала своё дело: на нескольких винтовках я обнаружил следы ржавчины, и сержант, отвечавший за содержание арсенала, получил выговор, от которого побелел. Порох хранился в просмолённых ящиках и пока не отсырел, артиллерийские орудия, разобранные и уложенные в деревянные короба, выглядели чисто.

Хуже дело обстояло с людьми. Время в относительной тесноте, без нормального света, на армейских пайках, с коротким временем на палубе по утрам и ночью оставили свой след. Бойцы выглядели сносно, хотя несколько человек жаловались на расстройство кишечника от речной воды, прошедшей через очистительное заклинание гидромантов. Заклинание убивало заразу, но вкус оставляло скверный, и некоторые предпочитали пить сырую воду из реки, за что расплачивались животами.

Я приказал увеличить время пребывания на палубе до двух часов рано утром и часа вечером, при условии, что караван стоит на якоре. Велел кашеварам добавить в рацион больше свежих овощей из костромских запасов. Всем, кто жаловался на живот, приказал пить только очищенную воду под ответственность сержантов. Врачи, приписанные к каравану, получили указание осмотреть каждого бойца на головных баржах и доложить к утру.

Ладьи с провиантом подошли за час до заката, и на рассвете караван снялся с якоря, продолжив путь вверх по Волге. Следующая остановка — Ярославль.

Суд начался в полдень, когда солнце встало над внутренним двором Бастиона и обрушилось на головы собравшихся рыцарей белым слепящим жаром. Двор, вымощенный крупным булыжником ещё при строителях Бастиона, был окружён с трёх сторон стенами из серого камня, а с четвёртой упирался в административный корпус штаб-квартиры. Над входом, врезанный в кладку, висел чеканный серебряный крест в два человеческих роста, пускавший отблески на лица зрителей.

Рыцарей на дворе собралось около сорока. Стояли полукругом, в доспехах, при оружии, с одинаковым выражением праведной готовности на лицах. Присутствие на суде считалось почётной обязанностью. Новобранцы жались к стене, привыкая к ритуалу. Те, кто постарше, стояли расслабленно, заложив руки за спину. Для них зрелище давно утратило новизну.

Двое подсудимых стояли на коленях в центре полукруга, перед деревянным помостом в две ступени. На помосте, в кресле с высокой спинкой, сидел комтур Зиглер из четвёртого капитула. Перед ним на складном столике лежали конфискованные вещи: связка чертёжных принадлежностей, набор гаечных ключей разного калибра, два свёртка с измерительными рейками и уровнем, потрёпанная тетрадь с записями. Рядом — рекомендательное письмо от кузнечной гильдии, развёрнутое и придавленное камнем.

Дитрих фон Ланцберг стоял в тени галереи второго этажа, опёршись локтями о каменные перила. Отсюда двор просматривался целиком: и помост, и подсудимые, и затылки рыцарей, выстроившихся полукругом.

Зиглер зачитывал обвинение ровным сухим голосом, без той гулкой театральности, которую предпочитали ортодоксы. Формулировки текли привычным порядком: «пособничество технологической скверне», «распространение орудий, противных догматам Ордена и воле Создателя», «осквернение земель, вверенных Ордену для защиты». Стандартный набор, не менявшийся десятилетиями.

Первый подсудимый, инженер-механик из Митавы, был худощавым мужчиной лет тридцати пяти, с коротко стрижеными тёмными волосами, отросшей щетиной и длинными пальцами, на которых Дитрих разглядел сверху характерные мозоли от инструментов. Петерис Озолс. Его вместе с караваном задержали по пути в Киев, где он рассчитывал найти работу при тамошнем Бастионе. При себе имел набор ключей, чертёжные инструменты и злополучное рекомендательное письмо. Человек просто ехал на заработки. Инженер стоял на коленях прямо, не сутулясь, глядя перед собой. Лицо побелело, но держался он ровно.

Второй, землемер, был постарше, лет за пятьдесят, с рыжеватой бородой и обгоревшим на солнце лицом. Его взяли с набором измерительных реек, верёвочным мерилом и уровнем. Инструменты примитивные, на границе допустимого по орденским стандартам. Землемер тихо всхлипывал, вытирая нос рукавом, и раскачивался из стороны в сторону.

— … за каковые деяния, — Зиглер возвысил голос ровно настолько, чтобы его расслышали в задних рядах, — именем Ордена Чистого Пламени и волею Гранд-Командора, вверившего нам суд и расправу над нечестивыми, приговариваю: Петериса Озолса, инженера из Митавы, уличённого в хранении и применении орудий технологической скверны, к смерти через повешение. Орудия скверны подлежат публичному уничтожению огнём. Землемера Якоба Круминьша, уличённого в хранении инструментов на грани дозволенного, к пяти ударам плетью и изгнанию за пределы орденских территорий. Да послужит сие нечестивцам уроком и предостережением.

Рыцари во дворе ответили коротким одобрительным гулом. Озолс не шелохнулся. Землемер упал на колени и зарыдал в голос от облегчения.

Дитрих некоторое время стоял неподвижно, глядя на затылок инженера. Человек, разбирающийся в устройствах и двигателях, способный прочитать заводской чертёж, собрать механизм, настроить привод. Повесить его означало сжечь библиотеку за то, что не понравилась обложка.

Впрочем, никто его вешать не собирался.

Маршал смотрел на двор с привычным спокойствием человека, давно наблюдающего спектакль, финал которого ему известен заранее. С Зиглером всё было решено четвёртый год подряд. Комтур оглашал приговор, конвоиры уводили осуждённых, а в реестре появлялась запись о казни. Механизм работал тихо и безупречно. Зиглер не задавал лишних вопросов. Дитрих не давал лишних объяснений.

Первый раз был совсем другим.

Четыре года назад суд над кёнигсбергским инженером по фамилии Бирман вёл комтур Хартманн — старик с негнущейся спиной, привычкой цитировать устав по параграфам и абсолютной, незамутнённой верой в каждое слово доктрины. Для комтура арестованные были носителями заразы, а чертежи и интструментами — язвами на теле мира, которые следовало выжечь. Хартманн верил в это с той же непоколебимой убеждённостью, с какой верил в необходимость молитвы перед едой.

Тогда Дитрих дождался оглашения приговора, спустился во двор и тронул соратника за локоть.

— Фридрих, — сказал он тогда негромко, — отойдём на минуту.

Они встали у стены, в тени под галереей. Хартманн смотрел выжидающе, сцепив руки за спиной. Дитрих привалился плечом к камню, изображая непринуждённость, хотя сердце колотилось так, что отдавало в уши.

— Приговор справедлив, — начал он. — Я не собираюсь его оспаривать. Мёртвый, этот инженер бесполезен, а вот, будучи живым, станет отличным… — он хотел сказать «инструментом», но в последнюю секунду передумал, — орудием. Казнить его мы успеем в любой момент, это никуда не денется, а вот заставить их работать на благо Ордена было бы куда разумнее