Император Пограничья 20 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 17

— Экстремистское крыло Ландтага продолжает оказывать Ордену поддержку, — заметил канцлер. — Фон Визинг, фон Кеттлер, ещё трое-четверо. Они разделяют орденскую доктрину о превосходстве магии над технологиями и жертвуют значительные средства на содержание приоратов. Пока у Ордена есть союзники внутри нашей собственной элиты, любые попытки ограничить его влияние будут наталкиваться на сопротивление в Совете.

— Фон Визинг — фанатик, каких мало, — отмахнулся Густав. — Его поддерживает горстка таких же сумасшедших, уверенных, что магический дар делает их избранными, а технологии оскорбляют волю Господню. Пускай остальные бароны за глаза называют орденских рыцарей блаженными и чокнутыми, проблема в том, что эти чокнутые дерутся лучше, чем наши регулярные полки. И все это знают.

Канцлер слегка наклонил голову, признавая довод.

— Тупик, — подытожил Густав, садясь за стол и упираясь лбом в сцепленные пальцы. — Мы не можем отнять у Ордена Бастион, потому что гражданская война уничтожит нас раньше, чем мы его одолеем. Даже если одолеем, запустить Бастион не дадут Бастионы. Мы не можем избавиться от Ордена, потому что без него нечем прикрыть южную границу. И мы не можем продолжать терпеть, потому что с каждым годом они залезают всё глубже. Вербуют наших детей, грабят наши караваны, арестовывают наших подданных. Через десять лет, Янис, они будут диктовать нам условия, а не мы им.

Фон Ланге молчал, давая князю возможность выговориться. Густав ценил и это качество. Канцлер никогда не пытался утешать или предлагать лёгких решений. Он умел молчать так, что тишина не давила, а давала пространство для мысли.

— Можно поднять вопрос на Совете Конфедерации, — произнёс наконец Густав, хотя голос его звучал без особого энтузиазма. — Совокупность инцидентов, системное нарушение Рижского соглашения, требование пересмотра условий. Мы имеем право созвать внеочередную сессию.

— Совет обсудит и примет резолюцию, — ответил фон Ланге. — Резолюция будет направлена гранд-командору. Тот ответит, что Орден действовал в рамках своих полномочий по защите магического порядка. Фон Визинг и его фракция выступят в поддержку Ордена. Остальные бароны поворчат и разъедутся. Результат нулевой.

Густав знал, что канцлер прав. Знал ещё до того, как произнёс слова о Совете. Была и другая возможность. Обсудить ситуацию с покровителем. Тот обладал ресурсами и связями, недоступными ни одному князю Конфедерации. Возможно, он увидел бы выход там, где Густав видел стену.

Мысль об этом тут же вызвала неприятное ощущение в желудке. Покровитель не любил жалоб. Каждый разговор с ним требовал подготовки, конкретных предложений, чётко сформулированных вариантов действий. Прийти и сказать «у нас проблема с Орденом, что делать?» означало расписаться в собственной беспомощности. А беспомощных покровитель не ценил. Густав слишком хорошо помнил его тон в последнем разговоре. Глубокий, хриплый голос, от которого кровь холодела в жилах, и слова о том, что неудачи не прощаются дважды. Нет. Звонить без плана было нельзя.

— Подготовь досье по всем инцидентам за последний год, — распорядился Густав, выпрямляясь в кресле. — Вербовки, досмотры, аресты, конфискации. Хронология, суммы ущерба, нарушенные параграфы. Мне нужна полная картина, прежде чем я решу, куда с ней идти.

Фон Ланге кивнул, закрыл папку и поднялся.

— И отправьте Хассельдорфу ответ, — добавил князь. — Формальный протест будет направлен. Пусть подождёт с Ландтагом, пока мы не определимся с форматом.

Канцлер вышел так же бесшумно, как вошёл. Густав остался один. Дождь за окном начал стихать, и сквозь прорехи в тучах пробилась полоска бледного северного света, скользнувшая по поверхности Даугавы. Князь смотрел на реку, по которой ливонские торговые суда ходили в Балтику, и думал о Минском Бастионе, запертом, молчащем, стоящем посреди чужой земли, как памятник чужой глупости.

Полвека Конфедерация жила без собственного производства, покупая технологии у Бастионов втридорога через посредников и слушая проповеди орденских рыцарей о том, что магия выше станков. Каждый год разрыв увеличивался. Белорусы получали от Москвы автоматы и бронемашины, поляки модернизировали армию через связи с Варшавским Бастионом, а Ливония оставалась почти что с арбалетами и молитвами, потому что Орден, вёл себя, как собака на сене, считая технологии грехом.

Густав фон Рохлиц, правитель Рижского княжества, провёл ладонью по лицу и тяжело вздохнул. Плана у него не было. Пока не было.

Когда Коршунов ушёл, я не вернулся к остальным делам. Вместо этого достал из ящика стола записную книжку, положил рядом карту Содружества и несколько минут молча разглядывал расстояние между Владимиром и Минском, водя пальцем по дорогам, рекам, княжеским границам.

Стратегия звучала красиво на бумаге: Бастион вне системы, захваченный фанатиками, за которых никто не вступится; белорусские князья, с распростёртыми объятиями готовые подставить плечо; Ливония, которая скорее выпьет за здоровье освободителей, чем полезет мстить; формальный повод, юридическая чистота, потенциальные союзники.

Да, всё это выглядело стройно и убедительно, пока, как говорится, не начинаешь считать вёрсты.

А расстояние между Владимиром и Минском составляло около тысячи километров. И именно здесь, в сухой арифметике расстояний, фуража и дневных переходов, любая блестящая стратегия либо обретала плоть, либо рассыпалась в прах. Я знал это ещё в прежней жизни, когда водил армии через горные перевалы и степные пустоши. Ведь полководца гораздо чаще губит не противник на поле боя, а пустой обоз за спиной.

Первый и наиболее очевидный вариант я записал и тут же перечеркнул, едва дописав последнее слово. Дипломатический коридор через Москву. Голицын являлся союзником, его территория покрывала значительную часть маршрута, и теоретически можно было договориться о проходе войск под благовидным предлогом. Совместные учения, помощь братской Белой Руси, экспедиция против Бездушных. Звучало гладко. На практике же тысячи солдат на марше через чужие земли невозможно скрыть. Караульные на каждой заставе, купцы на каждом перекрёстке, шпионы каждого княжества в каждом придорожном трактире. Информация расползётся по Содружеству за считанные дни. Орден узнает о приближении армии задолго до того, как она пересечёт белорусскую границу, и успеет подготовиться.

Вдобавок за Москвой лежал Смоленск, а с Потёмкиным у меня были отношения, которые дипломаты описали бы словом «непростые», а я предпочитал более короткое и точное определение: паршивые. Просить у Потёмкина разрешения на проход армии значило вручить ему козырь, которым он непременно воспользуется. Секретность при таком раскладе умирала ещё на стадии планирования.

Второй вариант требовал терпения, которого у меня было в обрез. Дробление армии на мелкие группы по пятьдесят-сто человек. Отправлять отряды под видом наёмников, караванных охранников, паломников, переселенцев. Оружие и снаряжение переправлять отдельно, через торговые караваны. Точка сбора где-нибудь на территории Белой Руси. Скрытно? Относительно да, если всё пойдёт гладко. Занимает месяцы? Без сомнения. И при этом сложнейшая координация, где провал любого звена обнуляет всю операцию. Один перехваченный отряд, один арестованный караван с разобранными пулемётами, один болтливый сержант в кабаке, и вся конструкция разваливается. Слишком много переменных, слишком мало контроля. Я провёл карандашом косую черту через второй пункт, обозначив его как запасной, и двинулся дальше.

Третий путь шёл севером. Владимир, затем Тверь, откуда через Новгородские земли на Псков и Полоцк, а оттуда к Минску. Маршрут длиннее, зато полностью обходил Смоленск. Разумовская была союзницей, и проход через Тверь не составил бы проблемы. Новгород и Псков не являлись врагами, с ними можно было договориться за разумные деньги или политические уступки. Выход на территорию Белой Руси получался с севера, через Полоцк, что давало определённое тактическое преимущество. Вариант выглядел жизнеспособным, если бы не всё та же проклятая арифметика: расстояние увеличивалось, а вместе с ним и сроки марша. Тысячи солдат, двигающихся через четыре-пять чужих княжеств, всё равно оставались тысячами солдат, и спрятать их было негде.