Чужие степи. Часть десятая (СИ) - Ветров Клим - Страница 26

Поднялся, отошёл. Дед стоял рядом и курил.

— Молодой совсем. Жалко. — глядя на парня в тельняшке, сказал он.

Я кивнул.

— Жалко.

Мы помолчали. Я смотрел на огромную махину, на мёртвых, на серый свет болотного мира, и думал где взять лопату.

— Лопата, — вспомнил я. — У меня в УАЗе лопата есть, сапёрная. Сейчас принесу.

Я развернулся, чтобы идти, но дед остановил меня.

— Погоди, — он кряхтя подошёл к танку, заглянул за башню, где на броне были пристёгнуты какие-то ящики и инструменты. — Глянь-ка, тут и своя есть.

Он отстегнул ремни, снял с креплений обычную лопату — большую, с деревянным черенком. Протянул мне.

— Армейская. Добрая.

Я взял лопату, взвесил в руке. Тяжёлая, крепкая.

— Место надо выбрать, — сказал дед, оглядываясь. — Посуше.

Мы отошли от танка, туда, где поднимался небольшой холмик, поросший редкими корнями мёртвого дерева.

— Здесь, — дед ткнул пальцем.

Мы начали копать. Точнее я копал, дед стоял рядом.

— Слушай, — сказал я, когда остановился перевести дух. — А как ты дикарей уговорил?

Дед усмехнулся, погладил бутылку.

— Уговорил… скажешь тоже… Водка — она, знаешь, даже мёртвого разбудит. У тебя еще есть?

Я мотнул головой.

— Нету.

— Жаль. Этого — потряс он бутылкой, — на раз еще хватит, а потом всё, каюк.

— Так нам только раз и надо. Уговоришь их чтобы в Степь подкинули, и хорош. Намучился я уже в болоте вашем.

— Экий ты быстрый… — дед поправил свою лоскутную накидку, — оно же не только от них зависит, тут главное, чтобы ты не сплошал. А то приснится тебе дыра какая-нибудь, и что дальше?

Я вздохнул, понимая что дед прав, и все мои планы на волоске висят, и продолжил копать. Яма получалась неглубокая — ниже уже выступала вода. Чавкающая, чёрная, с пузырьками газа. Глубже не имело смысла — всё равно затопит.

Мы перенесли тела. Сначала командира опустили в яму, стараясь уложить ровно. Рядом положили молодого.

Постояли минуту, глядя на них. Двое мёртвых людей, которых я никогда не знал при жизни, но одного из них чувствовал так, будто мы прошли тысячу километров вместе. Командир — ротмистр Леонов — лежал с закрытыми глазами, и смерть смягчила его жёсткие черты, сделав почти умиротворённым. Молодой, тот, что без имени, застыл с открытым ртом, словно хотел что-то сказать на прощание.

Я вздохнул, поднял лопату. Сырая, чёрная земля упала с тяжёлым, влажным шлепком. Комья грязи ложились на грудь командиру, на его гимнастёрку с погонами, на лицо молодого. Ещё штык. Ещё. Жижа чавкала, всасываясь в одежду, в волосы, в кожу.

Я работал молча, не останавливаясь. Лопата вгрызалась в землю с хлюпающим звуком, выбрасывала очередную порцию на тела. Пот катился по лицу, смешиваясь с болотной сыростью, но я не вытирал.

Дед отошёл в сторону, к грудам металлолома. Я слышал, как он гремит железяками, перебирает, ищет что-то. Потом звякнуло, заскрежетало — он волок по земле две длинные ржавые полосы. Одна была когда-то частью какой-то конструкции — уголок с дырками. Вторая — просто обломок трубы, сплющенный с одного конца.

Он уложил их крест-накрест, примерился. Потом достал из-за пазухи моток проволоки и начал связывать. Проволока впивалась в ржавый металл, скручивалась, фиксировала крест.

Когда могила сравнялась с землёй, я накидал еще сверху. Отступил, оглядел холмик. Неровный, тёмный, почти неотличимый от остальной почвы.

Дед подошёл, приволок готовый крест. Мы вместе воткнули его в изголовье. Железяка вошла легко, почти без сопротивления, и застыла, чуть накренившись. Самодельный крест смотрелся здесь уместно, как всё в этом мире — ржавое, кривое, мертвое.

Я вытащил пистолет. «Глок» блеснул в сером свете, тяжёлый, с полным магазином. Передёрнул затвор, поднял руку вверх, целясь в серое, безжизненное небо.

— Земля пухом, — сказал я.

Три выстрела разорвали тишину. Гулко, отрывисто, эхо заметалось между мёртвыми деревьями, отразилось от груды ржавых покрышек, покатилось дальше, затихая.

Я убрал пистолет, повернулся к деду. Тот стоял, прижимая к груди полупустую бутылку, и смотрел на самодельный крест из ржавых железяк, торчащий над свежим холмиком. В глазах его, старческих, выцветших, блестело что-то похожее на слезу — или просто отблеск серого неба.

— Пошли, — сказал я. — Перекусим. Ты как, голодный?

Дед хмыкнул, почесал затылок, поправил лоскутную накидку.

— Голодный… Странное слово, Вася. Я уже и забыл, когда в последний раз по-настоящему есть хотел.

— А как так?

— А вот так, — он кивнул в сторону стойбища, где дикари уже разбредались по хижинам, готовясь к ночи. — Вроде и не живём, и не умираем. Вода та — она не еда, конечно. Но сил даёт. На целый день хватает. А к вечеру… словно кто-то подзаряжает.

Мы пошли к автобусу. Дед ковылял рядом, иногда оступаясь в жижу и опираясь на моё плечо. Под ногами чавкало, серый свет бликовал на проступивших в танковой колее лужах.

— Подзаряжает? — переспросил я, открывая дверь РАФа. — Это как?

— А хрен его знает, — он плюхнулся на спальник, вытянул ноги, довольно крякнул. — Но чувствуется. Утром встаёшь — и полон сил. Будто заново родился. А днём потихоньку таешь. К вечеру уже еле ноги волочишь. А ночью — снова подпитка. И так каждый день. Как аккумулятор, понимаешь?

Я поставил на плитку две банки тушёнки, достал галеты из трофейных запасов, налил воды в котелок. Заварил кофе — покрепче. Дед смотрел на мои приготовления с почти детским любопытством, облизывая пересохшие губы.

— Ладно они, — покосился я в сторону стойбища, помешивая ложкой в закипающей банке. — Но ты то ведь человек, тебе питаться надо. Или не надо?

— Надо не надо, а поел я, за последние лет… не знаю сколько, только вот щас, с тобой. — дед покачал головой. — Да и вообще, я тут вроде как сбой в программе.

Тушёнка зашипела, я снял банки, разложил по мискам — пластиковым, из набора. Дед взял ложку, зачерпнул мясо, попробовал.

— Хорошо…

— А ты не пробовал уйти отсюда? — спросил я, когда мы допивали кофе. — Совсем. Через портал. В другой мир, где можно жить по-человечески.

Дед усмехнулся, отставил кружку.

— Поначалу пробовал, пока соображал хоть чего-то, и не раз. Только всегда возвращался. Словно привязанный. Как собака на цепи. Уйду вроде, поброжу, спать лягу там, а просыпаюсь всё одно здесь. Да и вообще…

Он замолчал, уставившись в стену. Я не стал допытываться.

Мы допили кофе, и дед, кряхтя, поднялся, взял бутылку, и направился к двери. На пороге обернулся.

— Ты это, Вася… — сказал он. — Ты сегодня опять в круге ложись, как в прошлый раз. И думай о доме. Представляй всё до мелочей. Чтоб внутри аж заныло. Понял?

Я кивнул.

— Понял. А ты?

— А я пойду, с дикарями посижу.

— Не боишься там, среди них… снова потеряться?

Дед усмехнулся, погладил бутылку.

— Боюсь, Вася. Боюсь. Ты главное про дом думай. Крепко думай. А я уж постараюсь…

Он вышел, прикрыв за собой дверь. Я слышал, как его шаги зачавкали по жиже, удаляясь в сторону стойбища.

Я посидел ещё немного, собираясь с мыслями. Спать не хотелось — после сытного ужина и кофе организм, наоборот, требовал активности. Да и любопытство разбирало.

Я взял фонарик, налобный, и вышел наружу.

Танк возвышался над землей, как доисторическое чудовище. Высота — метра четыре, не меньше. Длина — метров десять-двенадцать. Гусеницы — широченные, с массивными траками, на вид каждый весом килограммов под сто. Броня — литая, грубая, с характерными угловатыми формами. Башня — просто гигантская, похожая на перевёрнутую лодку, только из металла. В ней, наверное, можно было устроить склад хорошего магазина.

Я обошёл машину кругом. Корма — там виднелись решётки радиаторов, выхлопные трубы. На броне — ящики с инструментами. Всё пристёгнуто, всё на месте. Залез на крыло, потом на башню. Люк командира был открыт, я заглянул внутрь, посветил.