Плененная Виканом (ЛП) - Силвер Каллия - Страница 15

Она хотела его.

От одной этой мысли у нее едва не подогнулись колени.

Нет.

Она уцепилась за это единственное слово, как за спасательный круг.

Нет. Ты не можешь поддаться этому. Борись. Морган, борись.

Дыхание сорвалось на тихий вздох.

Гребаный Викан.

Ругательство промелькнуло в голове — невысказанное, но достаточно резкое, чтобы привести ее в чувство на самое короткое мгновение. Она оторвала взгляд от его горящих глаз и с силой опустила его вниз.

Единственная защита, которая у нее была.

Земля слегка плыла перед глазами, но она сосредоточилась на ней, на полированном камне, на слабой ряби тени от водопада позади нее.

Когда ей наконец удалось заговорить, голос был тихим, но с оттенком чего-то, что она не могла скрыть.

— Убирайся.

Она приготовилась к удару.

К гневу.

К наказанию.

К взрыву насилия, на который намекал его облик.

Вместо этого —

Ничего.

Никакого возмездия.

Ни звука.

Ни изменения в воздухе.

Он просто… исчез.

В одно мгновение его присутствие давило на нее, как гравитация, а в следующее сад показался невыносимо пустым, лишенным его жара и напряжения, оставив лишь эхо того, что он пробудил внутри нее.

Она привалилась к ближайшей каменной колонне; дыхание дрожало, сердце все еще колотилось о ребра в бешеном ритме.

Опьянение никуда не делось.

Возбуждение пульсировало в ней с каждым судорожным вдохом.

И под всем этим, глубже, чем она хотела признавать, шевелилось что-то еще.

Страх, который касался не его.

Не плена.

Не инопланетных миров или невозможных связей.

Страх перед самой собой.

Потому что, несмотря на ее сопротивление, несмотря на каждый инстинкт, кричащий ей продолжать борьбу, часть ее — предательская, ноющая часть — хотела сдаться тому, что он только что пробудил.

И этой части она боялась больше всего.

Глава 14

В то мгновение, когда дверь в ее покои запечаталась за ним, Киракс остановился на пороге. Тихий гул запорного механизма стих, а вместе с ним в воздухе позади него растворился последний след ее запаха — мягкого, человеческого, с примесью непокорности и страха.

Он подчинил дыхание дисциплинированному ритму.

Один вдох.

Одна пауза.

Один контролируемый выдох.

Его внутренние щиты подстроились автоматически, рассеивая слабый остаток выпущенного им яда — мгновение инстинкта, которого он не позволял себе десятилетиями.

Он не собирался этого делать.

След яда был для нее безвреден — ее физиология уже начала реагировать по ожидаемой схеме, — но он предназначался для того, чтобы быть предложенным только после начала сонастройки. Когда сформируется доверие. Когда ее тело сможет принять его без того ошеломляющего напора, который овладел ею.

Дрожь в ее конечностях.

Жар, поднимающийся под кожей.

То, как расширились ее зрачки, когда ее дыхание замерло.

И он едва не потянулся к ней снова.

Желание пришло стремительно, опасно, подгоняемое чем-то гораздо более глубоким, чем физический инстинкт. Ее сопротивление, обнаженное и дрожащее, всколыхнуло его сильнее, чем ее страх. Она прошептала «почему» с такой хрупкостью, что это ударило его прямо в грудь, — а затем она посмотрела ему в глаза и велела уйти.

Ее слова не разгневали его.

Хотя должны были.

Любое другое существо в этом мире боялось его больше, чем бурь, больше, чем наступления ночи, больше, чем самой смерти. Получить такой дерзкий, такой неожиданный приказ от кого-то столь мягкого — столь хрупкого — должно было пробудить его гнев.

Вместо этого, это привело его в чувство.

Он повиновался ей не потому, что приказ имел силу, а потому, что яд подействовал на нее слишком быстро. Потому что ее тело дрожало от смеси ощущений, которым она еще не могла дать названия. Потому что, если бы он остался хоть на мгновение дольше, инстинкт мог бы пересилить дисциплину.

Ее запах все еще цеплялся к нему, теплый и дезориентирующий.

Он сжал и разжал руку — ту, что касалась ее челюсти. Броня тихо скрипнула: металл сместился по металлу.

Он не ожидал, что она будет ощущаться именно так под его хваткой.

Такая хрупкая на вид.

Такая яростная внутри.

Ее ум был острым, дух — взрывным. Ее непокорность не отталкивала его — она сжимала что-то внутри него, подобно натягиваемой пружине.

Он столетиями ждал, не заявляя прав.

Столетиями без совместимого разума, запаха или ритма.

А потом она посмотрела на него так, словно вселенная разверзлась у ее ног.

Марак выбрал ее.

Киракс больше не был уверен, что это была случайность.

Очень давно он не чувствовал себя таким выбитым из колеи. Но сейчас, когда между ними было расстояние, а дыхание снова под контролем, он чувствовал дрожь внутри себя — осознание того, что она влияет на него гораздо сильнее, чем предполагалось.

Ему понадобятся осторожность.

Терпение.

Дисциплина, более острая, чем любой клинок, которым он владел.

Если поторопиться с ее сонастройкой, она сломается.

И он этого не допустит.

Он отвернулся от ее двери — броня сместилась при движении — и зашагал по пустому коридору. Его шаги были тихими, размеренными, разум все еще был затуманен эхом ее пульса, ее дрожащего дыхания, ее мягкого человеческого приказа.

Он вернется к ней.

Когда она успокоится.

И когда успокоится он.

Потому что связь между ними уже начала формироваться, как бы яростно она этому ни сопротивлялась. И он чувствовал ее — живую, яркую, упрямую, — вибрирующую в воздухе, как далекое, неизбежное притяжение.

Глава 15

Зал связи Бастиона осветился, когда Киракс ступил на круглое возвышение. Тонкие линии фиолетовой энергии спиралью разошлись наружу, пробуждая древнюю проекционную матрицу, встроенную глубоко в камень. Воздух в зале изменился — стал плотнее, наэлектризованнее, — когда резонанс связался с другими цитаделями Виканов по всему Виранту.

Одна за другой материализовались голографические формы.

Каждый Викан носил свою родовую маску — выкованную из железа, испещренную рунами, передаваемую из поколения в поколение на протяжении тысяч циклов. Лицо Викана редко видели даже другие Виканы. Только заявленный им партнер мог когда-либо узреть его истинный облик.

Собственная маска Киракса отреагировала на их появление: ее внутренние клапаны нагрелись, края загудели от тихого давления. Он стоял неподвижно.

Первая проекция обрела четкость: Вхар'ет Лорванир.

Его маска напоминала фрактальный осколок льда, края угловатые и идеальные. Бледно-голубая энергия потрескивала на линиях его доспехов, словно иней образовывался и переформировывался с каждым вдохом. Его голос прозвучал холодно и точно.

— Киракс Сагарнис. Резонанс начался.

Киракс не шелохнулся.

— Вырвался след яда. Ничего более.

— Этого достаточно.

Вторая проекция появилась во вспышке багрового жара: Вхар'ет Иссшир Волкаарн. Его маска напоминала резной вулканический камень, обсидиан с прожилками красного. Щели в шлеме светились, как расплавленная руда. Даже будучи проекцией, он излучал жестокость и угрозу, пробирающую до костей.

— Мы почувствовали твою связь, — пророкотал Волкаарн. — Даже из наших Бастионов. Ты позволил человеку коснуться твоего ритма. Это запрещено.

Третья проекция проявилась в мягком, мерцающем белом цвете: Вхар'ет Селит Аэрис, историк их вида. Ее маска была гладкой, безликой, светящейся дрейфующими глифами. Ее присутствие несло тяжесть каждой древней записи, каждой катастрофы, каждой истины, которую Виканы пытались — и не смогли — похоронить.

— Последняя попытка сонастройки с чужаком едва не уничтожила нас, — сказала Селит.

Челюсть Киракса сжалась под шлемом.

— Я не тот Викан.

Ледяная маска Лорванира замерцала помехами.

— Возможно, нет. Но последствия остаются теми же. Если она умрет, связь рухнет. И ты потеряешь рассудок.