Моя. По праву истинности (СИ) - Кузьмина Виктория Александровна "Darkcat" - Страница 71

Селеста, уставшая от постоянного напряжения, от вечной войны с собственными инстинктами, увидела в этом шанс. Шанс на что-то нормальное. На простой, человеческий разговор. На доказательство самой себе, что она может привлекать не только взгляды, полные животного желания и вызова, но и обычную, светлую симпатию.

— Хорошо, — сказала она, и её собственный голос прозвучал устало, но без привычной ледяной отточенности.

Они вышли в тихий внутренний дворик, где уже золотились первые осенние листья. Артём говорил о чём-то своём, о лекциях, о погоде, и она кивала, лишь половину слушая, чувствуя странную пустоту. А потом он вдруг замолчал, покраснел до корней волос и выпалил:

— Я давно за вами наблюдаю, Селеста. Вы невероятная. Я… я испытываю к вам очень сильные чувства. Думаю, это могло бы перерасти во что-то большее. Не хотите ли… встречаться?

Она отшатнулась, будто от невидимого удара. Ох. Вот оно. Ненормальность. Очередная ловушка. Только другого рода.

— Нет, — прозвучало тихо, но чётко. Она отступила на шаг. — Спасибо, но нет. Я не… я не ищу отношений.

Но Артём, воодушевлённый, видимо, тем, что она вообще согласилась выйти, сделал шаг вперёд. Его рука потянулась, чтобы коснуться её локтя.

— Подождите, может, просто дадите шанс? Мы могли бы…

Он не успел договорить. Между ними возникла тень, огромная, перекрывающая солнце. Мстислав появился словно из воздуха, из самой гущи нависшей над двориком грозы. Он грубо, одной ладонью в центр груди, отпихнул парня, заставив того пошатнуться и едва не упасть.

— Ты, — прорычал Мори голосом, в котором клокотала лава, —сейчас возьмёшь в руки остатки самоуважения и съебешь отсюда. Прямо сейчас. Пока я не решил, сколько твоих костей сломать будет достаточно.

Артём побледнел, глаза его стали огромными от ужаса. Он что-то пробормотал и, спотыкаясь, почти побежал прочь.

Селеста, оглушённая этой вспышкой первобытной агрессии, пришла в себя первой. Ярость, чистая и ясная, залила её.

— Что ты себе позволяешь?! — её голос звенел, как лезвие. — Как ты можешь так вести себя? Это было ужасно грубо! Он ничего плохого не сделал!

Мстислав повернулся к ней. В его глазах не было ни капли раскаяния. Только тёмный, всепоглощающий огонь. Он не ответил. Вместо этого он шагнул вперёд, схватил её за руку выше локтя. Не больно, но так, что любое сопротивление было бессмысленно, и поволок за собой.

— Отпусти! Мори, ты слышишь меня? Отпусти немедленно!

Она вырывалась, царапала его железную руку ногтями, но он был неумолим. Открыл дверь в новый, ещё пахнущий краской летний спортзал, протащил её и втолкнул в боковую комнату для инвентаря, захлопнув дверь.

В полумраке, среди штабелей матов и спортивного снаряжения, он наконец отпустил её руку. Она отпрыгнула, как раненая пантера, дыхание её срывалось.

— Ты ненормальный! Я всё расскажу отцу, я…

Он не дал договорить. В два шага преодолел расстояние между ними, подхватил её за талию. Она была такой хрупкой в его руках, эта яростная, шипящая колючка…Усадил, почти бросил на сложенные в углу гимнастические маты. Они оказались лицом к лицу, его тело нависло над ней, заполняя всё пространство, весь воздух.

— Замолчи, — прошипел он. И прижался губами к её губам.

Это не был поцелуй. Это был захват. Акт воли, силы, чистого, неподдельного желания. Горячий, яростный, лишающий разума.

Чёрт… чёрт побери…

Нет. Нет-нет-нет…

Но её тело не слушалось криков рассудка. Всё внутри, что месяц сжималось в комок напряжения, вдруг расплавилось, растворилось в этом огне. Она замерла, онемев, её губы под его натиском размягчились, приоткрылись. Она услышала собственный стон, приглушённый, предательский.

Его руки скользили по её спине, прижимая ближе, одна запуталась в её белых волосах, откидывая голову назад, давая ему больший доступ. Его язык требовал ответа, и она, потеряв остатки воли, отдала.

Что со мной? Что он делает? Я должна остановить… остановить…

Но её руки, вместо того чтобы оттолкнуть, вцепились в складки его рубашки. Тело выгнулось навстречу. А он… он был повсюду. Его запах, его тепло, его жёсткие мышцы под тонкой тканью. Всё это сформировало реальность, в которой не было места Адару Бестужеву, институту, её страхам. Только эта жгучая, сладкая пустота, где властвовал он.

Очнулась она от того, что по её обнажённым бёдрам пробежал холодок. Он, не прерывая поцелуя, задрал длинную юбку её платья. Шершавые пальцы скользнули по её коже к самому краю кружевных трусиков, а потом, одним резким движением, стянули их вниз и сбросили куда-то в темноту.

Она вздрогнула, попыталась сомкнуть ноги, но его бедро оказалось между ними. Его губы оставили её рот, перешли на шею, на ключицы, жадно, оставляя на коже горячие, влажные следы. И она даже не заметила, как он расстегнул пуговицы на её блузке. Его поцелуи опускались ниже, к груди, но не на видном месте а туда, где её не будет видно. В ложбинку между грудями.

Он… не хочет меня дискредитировать. Не оставляет меток там, где их увидят.

Эта мысль пробилась сквозь туман страсти с такой ясностью, что её снова на миг пронзил ужас. Он думал. Контролировал себя. Даже в этом безумии он думал о ней. Это было в тысячу раз страшнее, чем слепая ярость.

И тут она увидела: в его свободной руке, зажатую в мощных пальцах, чёрную кружевную ткань. Её трусики.

Он их не выкинул!

Стыд, острый и обжигающий, ударил в голову, вернув дар речи. Она с силой оттолкнула его от груди, спрыгнула с матов на ноги. Каблуки её туфель гулко стукнули по бетонному полу.

— Мори, — её голос дрожал, но уже не от страсти, а от ярости. Она смотрела на него исподлобья, поправляя блузку. — Верни. Немедленно.

Он медленно отошел от матов, огромный и неоспоримый в полутьме. Он поднёс чёрное кружево к лицу, и его тёмно-зелёные глаза встретились с её взглядом. Потом он вдохнул её запах с ткани, глубоко, с закрытыми глазами, и на его губах появилась та самая, наглая, победная усмешка.

Её пронзило электрическим током чистого, невероятного смущения. Она взвизгнула. Не от страха, от невыносимого стыда и бросилась на него, пытаясь вырвать своё бельё.

Он был быстрее. Ловко засунул трусики в карман своих брюк, а другой рукой снова обхватил её талию, притянул к себе и захватил её губы в очередной, короткий, но невероятно властный поцелуй.

— Нет, — прошептал он ей в губы, его дыхание было горячим и неровным. — Это мой трофей. И ты моя.

— Я не твоя! — вырвалось у неё хриплым, звериным рыком, но её тело предательски обмякло в его объятиях.

Он рассмеялся, низко, грудью. Наклонился, провёл носом по её шее, за ухом, туда, где пульсировала кровь. Его шёпот обжёг кожу.

— А ты не задумывалась, колючка, почему тебя так тянет камнем ко мне, а не к тому щенку? Давай, ты не глупая женщина.

— Я ещё не женщина, — выдавила она, сжимая зубы, чувствуя, как по её спине бегут мурашки.

Он провёл кончиком языка по её нежному, пылающему красному ушку, и его следующий шёпот был обещанием и угрозой одновременно:

— Это я исправлю.

И внутри неё всё сжалось, а потом разлилось тёплой, стыдной, непреодолимой влагой. Она замерла, осознав это, осознав полное поражение не только в этой схватке, но и в войне с самой собой. Он это почувствовал. По её дыханию, по дрожи, по запаху, который стал гуще и слаще. Его усмешка стала шире.

Он отпустил её, шагнул назад, к двери. Она стояла, не в силах пошевелиться, чувствуя, как её горят следы его поцелуев под тканьюодежды, как пусто и влажно между бёдер.

— До завтра, Бестужева, — бросил он через плечо, и в его голосе звучала усталость победителя, знающего цену своей победе. — И надень что-нибудь другое. Мне надоел этот траур.

Дверь закрылась за ним. Она осталась одна в темноте, среди чужих матов, дрожащая, смущенная, разгорячённая. Её рука потянулась юбке, под которой была только обнаженная плоть.