Моя. По праву истинности (СИ) - Кузьмина Виктория Александровна "Darkcat" - Страница 70

Селеста грустно усмехнулась, вытирая последнюю предательскую слезу с щеки. Что под тем дубом? Памятник? Могила? Часть души её матери, которую он похоронил вместе с ней? Она не знала. Она и имени её не знала. Никто не знал о истинной Адара. Считалось, что он скрывал волчицу потому, что та слаба здоровьем была еще и волченка под сердцем носила и глава клана боялся, что ей кто-нибудь навредит.

А на деле он прятал грязный и позорный по его мнению секрет. Ненавидел всех вокруг и себя. Селеста знала одно: его ненависть к ней и его безутешное горе были двумя сторонами одной медали, которую она была обречена носить.

А завтра снова будет институт. И снова эти зелёные глаза, которые, казалось, видели не её холодную маску наследницы, а сокрытую даже от себя, дрожь.

Она погасила свет и утонула в темноте, слушая, как тикают часы, отсчитывая время до следующего дня в её золотой клетке.

***

Мстислав Мори был чертовски зол. Маленькая проныра сумела его обхитрить, выстроив вокруг себя невидимый, но непроницаемый барьер. Эта бабочка с ледяными крыльями порхала по коридорам института с такой расчетливой скоростью, что он лишь успевал уловить шелест её шагов или мелькнувшую прядь белых волос за поворотом. Она стала призраком, тенью, целенаправленно избегающей его каждый чертов день.

Изменился и её стиль. Исчезли гольфы и пикантная юбка, в которой он впервые её увидел. Теперь она носила исключительно строгие, безупречно сидящие брюки из дорогой шерсти или длинные, закрывающие щиколотки платья из дымчатого шёлка или тяжёлого крепа.

Но сука, какая же она была сексуальная даже в этих… тряпках.

Вещи, безусловно, стоили целое состояние и лепились на её божественных формах как вторая кожа, но сам факт этого укрывательства был вызовом. Варварством.

Издевательством над собственной красотой и над всеми, кто лишён возможности её лицезреть. Такая девушка, думал он, сжимая кулаки в карманах, должна являть себя миру. Не оголяться пошло, нет. Она должна была сиять, как алмаз в правильной оправе: дорогими, подчёркивающими ткани, лёгкой, уверенной походкой и, чёрт побери, улыбками. Улыбки же он у неё не видел ни разу. Только это ледяное, отстранённое безразличие.

Весь день на парах он был рассеян. Голос преподавателя гудел где-то фоном, а перед внутренним взором проплывали то её прямой стан, то изгиб шеи, то губы естественного, сочного вишнёвого цвета. Он ловил себя на том, что ищет её профиль в окне, её силуэт в толпе на перемене. Зверь внутри рычал от неудовлетворённости, требуя погони, захвата, ясности.

После последней пары он, почти на автомате, направился в кабинет своего куратора, профессора Игнатьева, чтобы обсудить черновой план дипломной работы. Открыв дверь, он уже начал было говорить, но голос замер у него в горле.

В дальнем углу кабинета, у высокого окна, залитого косыми лучами заходящего солнца, сидела она. Селеста Бестужева. Склонившись над толстой папкой, она что-то усиленно конспектировала, тонкая ручка в её пальцах скользило по бумаге почти беззвучно. Она была погружена в себя настолько, что не заметила его прихода.

Профессор что-то говорил ему, но Мстислав уже не слушал. Он кивнул, что-то невнятно буркнул в ответ и, отринув все приличия, направился не к стулу у стола преподавателя, а к тому самому дальнему углу. Его тень упала на её страницы.

Она вздрогнула и подняла глаза. Небесно-голубые, широкие от удивления, а затем мгновенно сузившиеся до ледяных щелочек.

— Можно? — его голос прозвучал ниже обычного, немного хрипло.

Не дожидаясь ответа, он придвинул стул и опустился рядом. Слишком близко. На расстоянии, где невозможно было не почувствовать исходящее от него тепло и сводящий её с ума запах. Леса, силы, мужской дерзости.

— Вы что-то хотели, Мори? — её тон был ровным, но в нём читалась сталь.

— Наблюдаю, — он откинулся на спинку стула, изучая её. — Вы, оказывается, не только искусно избегаете людей, но и прилежно учитесь. Неожиданное сочетание для наследницы такого клана.

Её пальцы чуть сильнее сжали ручку.

— Моя учёба — моё личное дело. Как и маршруты передвижения.

— О, не только личное, — парировал он, и уголок его рта дрогнул в подобии улыбки. — Вы лишаете институт эстетического удовольствия. Это уже вопрос общественный.

— Сводите счёт эстетике в музее, — отрезала она, возвращаясь к конспектам, всем видом демонстрируя, что разговор окончен.

Но он не собирался уходить. Его взгляд прилип к её губам. Они шевелились, когда она, бормоча что-то себе под нос, перечитывала написанное. Мягкие, чуть влажные, насыщенного вишнёвого оттенка. Его мозг, отключённый звериным инстинктом и неделей навязчивых мыслей, совершил предательский, идиотский скачок. А такого же цвета у неё соски?

Мысль ударила, как обухом. Горячая, наглая, физиологичная. И его тело отреагировало мгновенно и предательски. Волна жара прокатилась по жилам, кровь бросилась вниз, и он почувствовал знакомое, мощное напряжение. Он даже не успел взять себя в руки.

Селеста резко повела носом. Её обоняние, тонкое и чуткое, уловило мгновенную перемену в его запахе — всплеск тестостерона, тёмный, плотный, желающий аромат возбуждения. Щёки её полыхнули алым пожаром, от контраста с белизной кожи казавшимся ещё ярче. Она вскочила, будто её ударило током. Бумаги полетели на пол.

— Извращенец! — вырвалось у неё с шипящей, сдавленной яростью. В её глазах горел не просто гнев, а оскорблённое, дикое негодование. Она сгребла оставшиеся вещи в охапку, не глядя на него, и почти выбежала из кабинета, хлопнув дверью.

Мстислав остался сидеть, оглушённый тишиной, воцарившейся после её ухода. Сердце колотилось о рёбра. Профессор Игнатьев кашлянул на другом конце кабинета.

— Мстислав, у вас там всё в порядке?

— Всё, — глухо ответил он, наклоняясь, чтобы собрать её обронённые листы. Его пальцы коснулись бумаги, на которой её почерк. Острый, изящный, несгибаемый. — Всё в полном порядке.

И он был этим грёбаным извращенцем. Потому что возбудиться только от того, как она шевелила губами, и от одной похабной мысли. Это выходило за все мыслимые рамки приличия и его собственного контроля. Но вместе со стыдом и яростью на себя внутри поднималось и что-то иное. Азарт. Вызов, который она бросила не словами, а самим своим существованием. Она не просто избегала его. Она боялась его. Боялась той силы, что тянула их друг к другу.

Он медленно поднялся, сунув её бумаги себе в папку. Не отдаст сейчас. Принесёт потом. Обязательно. У него теперь был идеальный предлог.

«Извращенец», — эхом звучало у него в голове. И он, глядя в опустевший угол, где ещё витал лёгкий шлейф её аромата . Луговых цветов и холодного шёлка. Он усмехнулся. Да. Возможно. Но эта маленькая ледяная волчица только что дала ему понять, что она тоже всё чувствует. И её бегство было не отвращением. Это была паника. Паника загнанного в угол зверька, который почуял, что ловушка захлопнулась.

Игра, как он и думал, только начиналась. И правила в ней диктовал он.

БОНУС. За час до рассвета( История Селесты и Мстислава) 2

Прошёл месяц. Месяц удушающих взглядов, которые она чувствовала сквозь стены, сквозь толпу, сквозь собственное ледяное равнодушие. Месяц пылающих, немых вопросов в темно-зелёных глазах Мстислава Мори, которые преследовали её, куда бы она ни пошла. Месяц изнурительного, почти инстинктивного избегания, выстроенного в целую науку: другие маршруты, расписание, сдвинутое на десять минут, взгляд, всегда устремлённый в пол или в книгу, но никогда – в ту сторону, где мог оказаться он.

Он как стихийное бедствие. Как гроза, что копится на горизонте. Идиот. Извращенец. Почему он не отстаёт?

Но сегодня что-то изменилось. К ней после лекции по истории межклановых договоров подошёл незнакомый парень. Стройный, приятный внешне, с робкой улыбкой. Он представился Артёмом с факультета физической антропологии и, запинаясь, попросил выйти поговорить после пар.