Моя. По праву истинности (СИ) - Кузьмина Виктория Александровна "Darkcat" - Страница 61

– Селеста… а давай испечем блинов?

Она подняла на меня глаза, и в них мелькнуло неподдельное удивление, почти растерянность.

– Блинов? – повторила она, как будто услышала слово на неизвестном языке.

– Да. Просто так. Для души. Мне… мне хочется чего-то простого. Домашнего.

Она смотрела на меня еще несколько секунд, а потом ее губы дрогнули в слабой, но уже более живой улыбке.

– Знаешь, – сказала она, и в ее голосе впервые зазвучала легкая, смущенная нота, – я… я не очень умею готовить. Точнее я не умею. Совсем. У нас готовили всегда повара.

Это признание, такое простое и уязвимое, стерло последние остатки формальности между нами.

– Ничего страшного, – улыбнулась я в ответ. – Я покажу. Это не сложно. И даже… весело.

Мы отправились на кухню. Она достала из шкафов миски, муку, яйца, молоко, с некоторой опаской. Я распоряжалась, объясняя пропорции, и скоро мы обе были по локоть в муке.

Первые два блина, естественно, вышли не очень. Мой порвался при перевороте, ее – прилип и немного подгорел. Мы посмотрели друг на друга над дымящейся сковородой и рассмеялись. Настоящим, легким смехом, который разорвал ледяную пленку грусти в воздухе.

– Катастрофа, – констатировала Селеста, сгребая лопаткой свой неудачный эксперимент.

– Ничего, первый блин всегда комом, – успокоила я ее, наливая новую порцию теста. – Смотри, вот так, плавно…

И пошло-поехало. Скоро на тарелке начала расти стопка золотистых, ажурных блинов. Мы напекли их много, и Селеста, освоив азы, даже начала импровизировать. Одни мы начинили тушеным мясом с луком, другие оставили просто сладкими – для варенья и сметаны.

Работая, мы болтали. Сначала о пустяках – о погоде, о том, как быстро растает снег. Потом разговор как-то сам собой перетек на Сириуса.

– Он был ужасным сладкоежкой, – сказала Селеста, смазывая маслом горячий блин. На ее лице играла нежная, ностальгическая улыбка. – Безумно любил все сладкое. Мне приходилось прятать конфеты, печенье, варенье… Но он все равно находил. Или прислуга его баловала. Не могли устоять перед этим взглядом, знаешь ли. Большие такие глаза, смотрел и все, сердце растаяло.

Она засмеялась, коротко и звонко, вытирая тыльной стороной ладони мучную пыль со щеки.

– И вот однажды он просыпается утром, а у него щеки, как два спелых помидора! Красные, горячие. В мелкую пупырку. Диатез, конечно. Наш доктор чуть не поседел. Пришлось все сладкое убрать под жесткий-жесткий запрет. И тогда мы все чуть не поседели. Я уверена у меня тоже есть седые волосы просто их не видно!

Она помолчала, помешивая мясную начинку, и ее смех стих, сменившись смесью любви, гордости.

– Я тогда поняла, что дипломатия и Сириус это две несовместимые вещи, – произнесла она, и в ее голосе снова задрожали смешливые нотки. Она обернулась ко мне, ее глаза блестели. – Ты не представляешь, что этот поганец вытворил!

Она села на кухонный стул, отложив лопатку, и начала размахивать кухонным полотенцем, уже задыхаясь от смеха.

– Ему было пять лет! Пять! И он… он пошел вон в тот лесок, – она махнула полотенцем в сторону окна, – и полез на дерево! Чтобы добыть себе мед! Потому что если нельзя конфет, значит, надо найти альтернативу! Логично же?

Я слушала, и мое сердце сжималось то от умиления, то от смеха. Я видела это: маленького, упрямого мальчишку с решимым взглядом алых глаз, карабкающегося на высокое дерево.

– Его, конечно, погрызли пчелы, – продолжала Селеста, вытирая уже настоящие, смешные слезинки с ресниц. – А мне пришлось снимать его оттуда. Я тогда в новом платье была, шелковом, очень красивом… и полезла за ним. Мы вернулись… о, боги! – она закатила глаза, но смех не утихал, – грязные, в смоле, и погрызенные! У меня губы распухли, как… как клювы у уток на картинках в журнале по сельскому хозяйству! А у него одна щека вот такая! – она показала размер с небольшой апельсин.

Она сидела, трясясь от беззвучного смеха, облокотившись на стол, и в этот момент она казалась такой счастливой.

Я смотрела на нее и видела. Видела того самого мальчика, который был готов на все на пути к цели. Время шло, он становился взрослее, сильнее, целеустремленнее.

Менялись масштабы: не мед из улья, а любовь женщины, не дерево во дворе, а стена запретов и врагов. Но суть оставалась той же. Если нельзя – он найдет способ. Если преграда – он перелезет, пересилит, сломает. Ради того, что считал своим.

– Он всегда таким был?

Селеста перестала смеяться. Ее взгляд стал мягким, глубоким, полным материнской мудрости, что прощает любую дерзость, потому что видит в ней силу.

– Всегда, – подтвердила она. – И это… это и проклятие, и благословение. С ним никогда не было легко.

Мы допекли последний блин, накрыли на стол в маленькой столовой. Мы ели горячие блины с мясом, поливая их сметаной, потом пробовали сладкие с малиновым вареньем.

***

За окном сгущались сумерки, окрашивая небо в густые, бархатные тона. Я укуталась в мягкое, тяжелое одеяло, подложив под бок специальную подушку, и почти провалилась в сон, убаюканная сытостью и спокойным вечером.

Почти.

Сквозь дремоту я уловила за окном луч фар, скользнувший по стене, затем тихий рокот мотора, который узнала бы из тысячи. Шаги в прихожей – негромкие, но такие властные и уверенные, что от них по коже пробежали знакомые мурашки, смесь предвкушения и абсолютного спокойствия. Мой альфа вернулся.

Дверь в спальню открылась беззвучно. Он стоял на пороге секунду, силуэт на фоне слабого света из коридора казался огромным, заполняющим все пространство. Потом дверь закрылась, и в комнате воцарилась кромешная тьма.

Я не пошевелилась, притворяясь спящей, просто наблюдая сквозь прикрытые веки. Он скинул куртку, она мягко шлепнулась на кресло. Потом послышался тихий звук расстегивающегося ремня, шелест ткани.

Через пару минут холодок от открытой двери сменился волной тепла и его неповторимого запаха. Глубокого, дикого, чисто мужского. От него между ног сразу становилось влажно и жарко.

Бестужев приподнял край одеяла и нырнул ко мне. Его большое, горячее тело сразу же прижалось к моей спине, идеально повторяя ее изгибы.

– Холодно? – спросил он хриплым шепотом прямо в волосы.

Его рука легла мне на живот привычным, почти ритуальным жестом. Большой палец начал совершать медленные, невесомые круги чуть ниже пупка, будто вырисовывая тайные знаки для нашей дочери, разговаривая с ней на языке прикосновений.

Вторая рука обвила меня за талию, притягивая еще ближе, а губы коснулись обнаженной кожи у основания шеи, прямо у метки. По телу пробежали знакомые, сладкие искры, заставляя меня непроизвольно выгнуться и тихо вздохнуть.

– Как у моих девочек сегодня прошел день? – его голос был низким, густым, как мед, и звучал прямо в ухо, наполняя теплом все внутри.

Он не просто спрашивал. Он впитывал ответ, готовый уловить малейшую ноту усталости, грусти, дискомфорта. Его пальцы скользнули с живота на бедро, нежно поглаживая, а поцелуи на шее стали чуть более настойчивыми, исследующими.

От этих ласковых, властных волн я готова была замурлыкать, как котенок. Все напряжение дня, вся странная грусть от встречи с Мирой растворились в его тепле.

– Хорошо, – прошептала я, уже не в силах притворяться спящей. Я повернулась в его объятиях, оказавшись лицом к лицу в темноте. Мои глаза уже привыкли, и я могла разглядеть смутные очертания его лица, блеск алых зрачков, пристально устремленных на меня. – А как у вас все прошло?

Сириус ухмыльнулся, наклонился и поймал мои губы своими. Это был не жадный, захватнический поцелуй, какими часто бывали его поцелуи. Это было что-то нежное, ласковое, почти благодарное. Долгое, теплое прикосновение, в котором было больше общения, чем страсти.

– Мы узнали важные детали, – сказал он, оторвавшись на сантиметр, его дыхание смешалось с моим. – Но это тебе не интересно будет.

Он снова поцеловал меня, коротко, как бы ставя точку на этой теме. Но я почувствовала легкое напряжение в его руке на моей спине. Он что-то не договаривал. Всегда, когда он пытался что-то слишком грубо отмести, за этим скрывалось нечто большее.