Моя. По праву истинности (СИ) - Кузьмина Виктория Александровна "Darkcat" - Страница 50

— Альфа Бестужев остается. Остальные пошли вон.

Я вздрогнула, вставая со своего места, и подошла к брату. Краем глаза замечая, как старейшины один за другим покидают зал совета. Леон хмуро схватил отца Златы за шиворот и выволок его вслед за остальными. На лице избитого мужчины виднелась жесткая кривая усмешка. Он думал, что он выиграл. Думал, что подорвал авторитет Сириуса Бестужева, и был собой крайне доволен.

Подойдя к брату, я положила свою руку ему на плечо и тихо сказала:

— Гас, это наши проблемы, мы решим их сами.

Он перехватил меня за запястье. Заглядывая своими глазами в самую душу.

— Все, что сказал этот мужчина, действительно правда?

— Гас, я не хочу это обсуждать с тобой…

— Тим, в машину её.

Коротко отрубил брат, и Борзов, отлепившись от стены которую подпирал плечом, подхватил меня на руки, вынося из зала совета. Я даже не успела взбрыкнуть. Видела, как Сириус метнулся в мою сторону, но был остановлен одним единственным словом, которое произнес мой брат.

Он использовал на нём дар, и Бестужев застыл, сверля мрачным взглядом Борзова, который нёс меня, прижимая крепко к своему телу. То как сопротивлялся приказу сириус я чувствовала меткой. Его эмоции текли через нее. Яркие. Бешенные.

— Отпусти меня! Я должна быть там!

Он ничего не ответил мне, только лишь крепче прижал и ускорил шаг.

Слово «прекрасно» застряло в воздухе, липкое и фальшивое, как не вовремя сорвавшийся комплимент. Роман Елизарович сиял, водя датчиком по моему животу, смазанному холодным гелем. На экране пульсировало маленькое сердечко.

— Просто прекрасно, ваша малышка развивается идеально! Вам осталась половина срока, Агата… ой, простите, Майя, — поправился врач, и его улыбка на мгновение дрогнула, столкнувшись с каменной маской моего лица.

Я кивнула, изобразив на губах подобие ответной улыбки. Да, все было «прекрасно». Идеально. Блестяще. Ровно так, как и должно быть в стерильном, дорогом кабинете частной клиники. Мой неизменный тюремщик в образе телохранителя стоял загораживая вход в кабинет и прожигал врача своими темными глазами.

Ровно сорок пять дней. Полтора месяца этой новой, искусственной жизни. Жизни по расписанию: визит к врачу, поездка в магазин за очередным бесформенным балахоном, который скрывал растущий живот, и немедленное возвращение за высокие, неприступные стены родового поместья Громовых. И над всем этим висела тяжёлая, беззвучная тень Тимофея Борзова.

Он был везде. Молчаливый, неотступный, с глазами цвета промозглой ночи, которые видели всё, но ничего не выдавали.

Тим вёл машину, резко перестраиваясь в потоке, его пальцы впивались в руль до побеления костяшек. Он стоял на пороге кабинета, прислонившись к косяку, неподвижный, как изваяние. Он наблюдал, как я выбирала вещи, которые больше не стесняли, а обволакивали, как саван, моё меняющееся тело. Это не была охрана. Это был надзор высшей пробы. Защита от него. От них. От всего, что дышало именем Бестужев.

Память, коварная и безжалостная, тут же услужливо подкинула кадры того рокового совета. Не скандал. Взрыв. Тихий, сокрушительный, разорвавшийся не звуком, а ледяной тишиной, которая воцарилась после слов отца Златы. Его голос, полный яда и последнего отчаяния, повис в воздухе тяжелым, неоспоримым обвинением..

Гас не кричал. Он говорил. Тихо, отчетливо, отсекая каждое слово, как голову. Столкновение двух сильных мужчин было ужасным. И когда Борзов затолкал меня в машину я попыталась вылезти через другую дверь но сбежать от него не смогла. Он был чертовски быстрым и сильным.

А потом вышла мама с моими вещами и брат как конвоир за ней. В полной тишине мы приехали в особняк и уже там состоялся наш с ним разговор.

Итогом стал месяц охлаждения. Так это назвал Агастус. С холодной, бюрократической чёткостью. До выяснения всех обстоятельств. Потому, что ни я ни Сириус ничего не рассказали. Это только наше дело. Наша проблема. И черт падери нам её решать.

Сириусу Бестужеву было запрещено приближаться ко мне, звонить, писать, дышать в мою сторону. А после его отчаянной, безумной попытки прорваться ко мне через все запреты две недели спустя — жёсткий, железный запрет лег на весь его клан. И месяц обрел новые сроки. Какие? Пока клан Бестужева не согласится на условия выставленные Гасом. Стена. Высокая, глухая, возведенная на фундаменте братской воли и приказа.

— Так, Майя, я вам выписал витамины. Вот рецепт и схема приёма. Жду вас ровно через неделю, — голос врача вернул меня в стерильную реальность кабинета.

Я кивнула, движение было механическим. Соскользнула с кушетки, и живот, уже ощутимо круглый напомнил о себе лёгкой тяжестью. Я натянула мягкую, дорогую кофту, а затем комбинезон для беременных, широкий, удобный. От старых джинс, от всего прежнего, пришлось отказаться. Тело жило своей жизнью, без спроса меняясь, напоминая, что время, вопреки войнам и запретам, неумолимо. Моя маленькая фасолинка подрастала очень быстро.

Мы вышли. Тимофей, как тень, встал сзади. Его присутствие ощущалось не физически, а как постоянный, давящий холодок. Он молча открыл дверь чёрного внедорожника, и я забралась внутрь, в кокон мягкой кожи и тишины.

Дорога назад в поместье была такой же, как всегда: гнетущее молчание, прерываемое лишь рокотом мотора и резкими перестроениями Тима.

Борзов вёл машину с сосредоточенной, почти злой агрессией. После последней поездки в Тайгу, где застрял на неделю в нем что-то поменялось. Сильно. Взгляд его был прикован к дороге, но я видела, как его скулы напрягаются, как прыгает желвак на челюсти. Что-то его бесило.

Что-то, о чём он никогда не скажет. Я смотрела в окно на проплывающий мимо мартовский пейзаж. Грязный снег, сосульки, первые робкие проталины.

Весна.

Где-то там, за стенами выстроенными Гасом. Был Бестужев с которым мы так ничего и не обсудили. Нам не хватило времени сесть и поговорить. Спокойно обсудить все.

Моя вселенная сузилась до размеров этой машины, кабинета врача и чужой, пусть и роскошной, комнаты.

Рядом с особняком снег таял быстрее, обнажая чёрную, жадную до тепла землю. С крыш звенели капли, по дорожкам бежали весёлые, беззаботные ручейки. Я наблюдала за этим буйством жизни со стороны, словно через толстое, небьющееся стекло. Всё это было для кого-то другого. С каждым днем мне становилось все более одиноко. Тихо.

Метка на шее передавала отголоски эмоций Бестужева и со временем я даже начала различать ту тонкую нить его зверя, что была глубоко. Он выл. Выл и рвался ко мне, заставляя сердце выпрыгивать из груди. К нему.

Не смотря на обиду на него, я скучала. Чувствовала как ему до боли хочется меня увидеть и почувствовать. Он тосковал. Как и я.

Комната встретила меня тишиной и прохладой. Я бросила сумку с витаминами на кресло, скинула обувь и рухнула на кровать, уставившись в узор лепнины на потолке.

Усталость была не физической. Она была глубже. В костях, в душе. Усталость от ожидания, от напряжения этой тихой, холодной войны, где я была и разменной монетой, и полем боя, и призом, который никто не спешил забирать. Где все проблемы между нами вытряхнули на всеобщее обозрение как грязное белье из корзины и заставили участвовать в его сортировке.

Мерзко.

Вечером ко мне постучали. А я не нашла в себе даже силы ответить. Просто отлепила себя от кравати и пошла куда позвали.

В столовой за длинным дубовым столом уже сидел Агастус. Рядом с тарелкой лежал отложенный планшет. Он молча указал мне на место напротив. Его лицо в свете тёплого света люстры казалось усталым, а под глазами опять залегли тени.

— Как приём? — спросил он, разливая по тарелкам лёгкий куриный бульон.

— Всё в норме. Врач доволен.

Я вертела ложку в пальцах, наблюдая, как блики скользят по серебру.

— Это хорошо.

Пауза повисла тяжёлым, звенящим полотном. Потом он отложил ложку, сложил пальцы домиком и посмотрел на меня. Взгляд был прямым, острым, лишённым привычной братской мягкости.